What do you think?
На берегах Сены
Ирина Одоевцева - ученица Николая Гумилева. "Поэтесса и писательница. Но прежде всего - одна из лучших мемуаристок первой волны русской эмиграции... книга "На берегах Сены", посвященная жизни литературного, музыкального и художественного "русского Парижа". Писательница рассказывает в ней о встречах с И. Буниным, И. Северяниным, К. Бальмонтом, З. Гиппиус, Д. Мережковским..."
413 pages
First published January 1, 1983
About the author
Irina Odoevtseva
20 books6 followersIrina Vladimirovna Odoyevtseva (real name Iraida Heinike) was a Russian poet, novelist and author of memoirs.
Ирина Одоевцева
Born in 1895 in Riga, then part of the Russian Empire, she moved to St Petersburg in 1914 and there enrolled in the literary faculty of the Institute of the Living Word and established herself as a poet. In 1922, Odoevtseva fled Russia with her husband, the poet Georgy Ivanov. After a brief period in Berlin the couple settled in Paris, where Odoevtseva wrote short fiction and several successful novels, including Angel of Death (1927) and Isolde (1929). Later, she had great success with her memoirs On the Banks of the Neva (1967) and On the Banks of the Seine (1983). She returned to Russia in 1987 at the age of ninety-one to a rapturous reception.
According to Yevgeny Yevtushenko, she «enchanted everybody, her teacher included, with her brilliant, masterful poetry» and had tremendous success with her debut book Dvor Tcude′s (The Yard of Wonders, 1922), «skint bohemia learning her Cabman and Pressed-down Glass poems by heart». Formally an acmeist, Odoevtseva developed her own distinctive style and was in many ways ahead of her times, preceding the latter experiments of oberiuts and even 1960s Soviet conceptualists.
Ирина Одоевцева
Born in 1895 in Riga, then part of the Russian Empire, she moved to St Petersburg in 1914 and there enrolled in the literary faculty of the Institute of the Living Word and established herself as a poet. In 1922, Odoevtseva fled Russia with her husband, the poet Georgy Ivanov. After a brief period in Berlin the couple settled in Paris, where Odoevtseva wrote short fiction and several successful novels, including Angel of Death (1927) and Isolde (1929). Later, she had great success with her memoirs On the Banks of the Neva (1967) and On the Banks of the Seine (1983). She returned to Russia in 1987 at the age of ninety-one to a rapturous reception.
According to Yevgeny Yevtushenko, she «enchanted everybody, her teacher included, with her brilliant, masterful poetry» and had tremendous success with her debut book Dvor Tcude′s (The Yard of Wonders, 1922), «skint bohemia learning her Cabman and Pressed-down Glass poems by heart». Formally an acmeist, Odoevtseva developed her own distinctive style and was in many ways ahead of her times, preceding the latter experiments of oberiuts and even 1960s Soviet conceptualists.
Ratings & Reviews
Friends & Following
Create a free account to discover what your friends think of this book!
Community Reviews
Displaying 1 - 9 of 9 reviews
May 29, 2023
Първата книга на авторката, която обхваща спомените ѝ отпреди 1925 година в Петербург, ми хареса много повече от тази. Тук, руските поети и писатели, са в принудителна емиграция, където продължават да творят. Има дребнави заяждания между тях, правят си спънки, интригантстват, а меланхолията за родината ги е обхванала и често споменават смъртта. Одоевцева твърде много задълбава в тъжните моменти от емиграционния живот на руските интелектуалци. Тук се споменава кръгът "Зелената лампа" на Манделщам, темите, които са обсъждали и писателите, които са присъствали. Не се цитират толкова стихотворения, колкото в първата ѝ книга, а протяжните разисквания са много повече. Споменава срещите с Есенин, прави портрет на съпруга си Георгий Иванов и как е станал такъв известен поет, а почти 200 страници е отделила за меланхолични разговори, та чак до досада, с Бунин.
Определено първата книга, чието действие се развиваше в Петербург, беше много по-жизнерадостна и богата на портрети, отколкото тази втора част от спомените на Одоевцева.
Определено първата книга, чието действие се развиваше в Петербург, беше много по-жизнерадостна и богата на портрети, отколкото тази втора част от спомените на Одоевцева.
November 8, 2020
What a sad, sad, sad book this was. Not simply due to the fact that the exiled Russian writers have lost much more than their natural habitat after the revolution, but... I don't know, they just all seem so petty here, forever at odds with each other and the fate, unable to keep the fire burning. Empty husks, dead men walking - and besides that, gambling, drinking and shamelessly betraying and manipulating each other. An account of a dark age indeed. (I was also continuously annoyed by the self-absorbed storyteller... She was charming enough when she reminisced about St Petersburg. Here, she's just unbearable - sentimental in a very bad way.)
October 4, 2026
Самое любопытное в «На берегах Сены» начинается именно там, где заканчивается историческая дистанция, потому что пока люди живут рядом, встречаются в кафе, ссорятся, ревнуют друг к другу читателей, спорят о гонорарах, обсуждают, кто написал очередную ерунду, кто украл чужую идею и кто опять слишком много о себе думает, никакого литературного пантеона не существует, существует обычная культурная тусовка, то есть довольно нервное собрание людей, убеждённых в собственной исключительности и одновременно смертельно зависимых от того, признают ли эту исключительность окружающие, но стоит нескольким десятилетиям пройти над этой компанией тяжёлым катком истории, как происходит удивительное превращение: кафе становится «центром русской культуры», разговоры становятся «литературными диспутами», знакомые превращаются в «выдающихся представителей эмиграции», бытовые конфликты — в «драму поколения», а несколько десятков людей, которые когда-то просто пытались как-то жить в Париже, внезапно начинают выглядеть так, будто они каждое утро просыпались исключительно для того, чтобы создавать русскую литературу в изгнании.
Особенно смешно, что пантеон этот почти всегда строится задним числом, потому что современники вовсе не обязаны были видеть друг в друге будущих классиков, более того, они прекрасно видели друг в друге конкурентов, посредственностей, неприятных людей, выскочек, зануд, алкоголиков, карьеристов и прочих совершенно нормальных обитателей литературной среды, но историческая память терпеть не может такую сложность, ей гораздо удобнее взять человеческий хаос, вымыть из него бытовую грязь, отполировать фамилии, поставить между ними аккуратные тире и написать: «Бунину, Гиппиус, Мережковскому, Северянину и другим представителям русского Парижа», словно все они одновременно присутствовали на каком-то вечном литературном симпозиуме и вместо того, чтобы выяснять отношения, благородно создавали культуру.
В результате возникает почти религиозная система, в которой главным доказательством величия становится не столько само произведение, сколько принадлежность к правильному кругу мёртвых, потому что человек, который при жизни мог быть совершенно спорным автором, после смерти получает удивительную индульгенцию: его неудачные книги превращаются в «недооценённые», странные поступки — в «противоречивость натуры», скандалы — в «драму эпохи», зависть — в «литературную конкуренцию», а обыкновенное желание быть знаменитым — в «стремление сохранить русскую культуру в изгнании», и постепенно оказывается, что перед нами уже не люди, а набор тщательно отреставрированных литературных икон.
Одоевцева особенно ценна именно потому, что постоянно портит этот процесс канонизации, причём совершенно невинно, просто позволяя своим героям разговаривать, есть, пить, обижаться, флиртовать, злиться и вести себя так, как люди обычно ведут себя вне школьной программы, и в этот момент великий Серебряный век начинает подозрительно напоминать любой современный литературный фестиваль, где поэты стоят у стойки с бокалом, писатели оценивают друг друга взглядом, кто-то слишком громко рассказывает о собственной новой книге, кто-то уже третий раз за вечер объясняет, почему его недооценивают, а кто-то совершенно случайно оказывается будущей классикой только потому, что через семьдесят лет нашёлся достаточно влиятельный редактор, историк литературы или мемуарист, решивший включить его в правильный список.
И, пожалуй, именно здесь возникает самая забавная иллюзия литературной истории: нам кажется, будто канон существовал уже тогда, будто сами участники эпохи прекрасно понимали, кто из них Бунин, кто будущий второстепенный персонаж, кто гений, а кто историческая ошибка, хотя в реальности никакого такого списка на столе не лежало, никто не ходил по Парижу с табличкой «будущий классик русской эмиграции», и сами участники этого спектакля понятия не имели, какие их реплики однажды будут цитировать, какие книги будут переиздавать, а какие их современники исчезнут из памяти почти бесследно.
Поэтому «русский Париж» в мемуарах — это не только географическое место и не только историческая общность, но ещё и продукт последующего монтажа, потому что сначала была компания, потом была эмиграция, потом смерть, затем архивы, мемуары, исследования, юбилеи, переиздания и наконец музейная подсветка, после чего обычная литературная тусовка приобрела то выражение лица, которое особенно любят фотографы на похоронах: все выглядят так, будто они всегда знали, что происходят великие исторические события.
И в этом смысле литературный пантеон — довольно смешная конструкция, потому что он создаётся из людей, которые при жизни отчаянно боролись за внимание современников, а после смерти получают ровно то, чего хотели, только в совершенно бесполезной форме: их уже никто не может обогнать в рейтинге, перебить на вечере, украсть у них читателя или получить более выгодную рецензию, зато теперь они навечно стоят рядом друг с другом на полке, примирённые не литературой, а смертью, каталогизацией и человеческой потребностью превращать хаос прошлого в красивую историю.
И, может быть, поэтому самое интересное в Одоевцевой — не то, что она сохраняет для нас великие имена, а то, что она иногда невольно возвращает им их первоначальную нелепость, потому что прежде чем стать памятниками Бунин, Гиппиус, Северянин и остальные должны были быть живыми людьми, а живой человек, как известно, значительно менее величественен, зато гораздо интереснее памятника.
Особенно смешно, что пантеон этот почти всегда строится задним числом, потому что современники вовсе не обязаны были видеть друг в друге будущих классиков, более того, они прекрасно видели друг в друге конкурентов, посредственностей, неприятных людей, выскочек, зануд, алкоголиков, карьеристов и прочих совершенно нормальных обитателей литературной среды, но историческая память терпеть не может такую сложность, ей гораздо удобнее взять человеческий хаос, вымыть из него бытовую грязь, отполировать фамилии, поставить между ними аккуратные тире и написать: «Бунину, Гиппиус, Мережковскому, Северянину и другим представителям русского Парижа», словно все они одновременно присутствовали на каком-то вечном литературном симпозиуме и вместо того, чтобы выяснять отношения, благородно создавали культуру.
В результате возникает почти религиозная система, в которой главным доказательством величия становится не столько само произведение, сколько принадлежность к правильному кругу мёртвых, потому что человек, который при жизни мог быть совершенно спорным автором, после смерти получает удивительную индульгенцию: его неудачные книги превращаются в «недооценённые», странные поступки — в «противоречивость натуры», скандалы — в «драму эпохи», зависть — в «литературную конкуренцию», а обыкновенное желание быть знаменитым — в «стремление сохранить русскую культуру в изгнании», и постепенно оказывается, что перед нами уже не люди, а набор тщательно отреставрированных литературных икон.
Одоевцева особенно ценна именно потому, что постоянно портит этот процесс канонизации, причём совершенно невинно, просто позволяя своим героям разговаривать, есть, пить, обижаться, флиртовать, злиться и вести себя так, как люди обычно ведут себя вне школьной программы, и в этот момент великий Серебряный век начинает подозрительно напоминать любой современный литературный фестиваль, где поэты стоят у стойки с бокалом, писатели оценивают друг друга взглядом, кто-то слишком громко рассказывает о собственной новой книге, кто-то уже третий раз за вечер объясняет, почему его недооценивают, а кто-то совершенно случайно оказывается будущей классикой только потому, что через семьдесят лет нашёлся достаточно влиятельный редактор, историк литературы или мемуарист, решивший включить его в правильный список.
И, пожалуй, именно здесь возникает самая забавная иллюзия литературной истории: нам кажется, будто канон существовал уже тогда, будто сами участники эпохи прекрасно понимали, кто из них Бунин, кто будущий второстепенный персонаж, кто гений, а кто историческая ошибка, хотя в реальности никакого такого списка на столе не лежало, никто не ходил по Парижу с табличкой «будущий классик русской эмиграции», и сами участники этого спектакля понятия не имели, какие их реплики однажды будут цитировать, какие книги будут переиздавать, а какие их современники исчезнут из памяти почти бесследно.
Поэтому «русский Париж» в мемуарах — это не только географическое место и не только историческая общность, но ещё и продукт последующего монтажа, потому что сначала была компания, потом была эмиграция, потом смерть, затем архивы, мемуары, исследования, юбилеи, переиздания и наконец музейная подсветка, после чего обычная литературная тусовка приобрела то выражение лица, которое особенно любят фотографы на похоронах: все выглядят так, будто они всегда знали, что происходят великие исторические события.
И в этом смысле литературный пантеон — довольно смешная конструкция, потому что он создаётся из людей, которые при жизни отчаянно боролись за внимание современников, а после смерти получают ровно то, чего хотели, только в совершенно бесполезной форме: их уже никто не может обогнать в рейтинге, перебить на вечере, украсть у них читателя или получить более выгодную рецензию, зато теперь они навечно стоят рядом друг с другом на полке, примирённые не литературой, а смертью, каталогизацией и человеческой потребностью превращать хаос прошлого в красивую историю.
И, может быть, поэтому самое интересное в Одоевцевой — не то, что она сохраняет для нас великие имена, а то, что она иногда невольно возвращает им их первоначальную нелепость, потому что прежде чем стать памятниками Бунин, Гиппиус, Северянин и остальные должны были быть живыми людьми, а живой человек, как известно, значительно менее величественен, зато гораздо интереснее памятника.
Read
April 4, 2026Когда мы учились в школе, моя подруга очень много знала о начале XX века, о поэтах и постоянно цитировала какие-то стихи и говорила обо всём как спец. Я ей очень завидовала, потому что меня не хватало на то, чтобы самостоятельно изучить историю, биографии и ещё и стихи - это ж надо было перелопатить гору книг! Но эпоха была чудо какая романтичная.
А потом мне в руки совершенно случайно попала эта книга. Я гостила у бабушки летом и у неё завалялась эта книга. Книг у неё было много, поэтому только богу известно, почему я решила почитать летом именно её. Зато приехав домой, я уже не только заткнула за пояс подругу, но и вообще обрела уважение учителей и одноклассников - какие познания в Серебряном веке (как раз по литературе проходили), какое глубокое понимание!
А всего лишь небольшая книга - взгляд очевидца. Всё легко и просто, это уже потом всякие учёные академики всё усложнили, кучу томов буковками заполонили, сиди, студент, грызи.
Потом оказалось, что подруга была такая умная, потому что читала "На берегах Невы" :)
А потом мне в руки совершенно случайно попала эта книга. Я гостила у бабушки летом и у неё завалялась эта книга. Книг у неё было много, поэтому только богу известно, почему я решила почитать летом именно её. Зато приехав домой, я уже не только заткнула за пояс подругу, но и вообще обрела уважение учителей и одноклассников - какие познания в Серебряном веке (как раз по литературе проходили), какое глубокое понимание!
А всего лишь небольшая книга - взгляд очевидца. Всё легко и просто, это уже потом всякие учёные академики всё усложнили, кучу томов буковками заполонили, сиди, студент, грызи.
Потом оказалось, что подруга была такая умная, потому что читала "На берегах Невы" :)
June 10, 2024
This book is honestly so sad and devastating although nothing of the sort is described in it. Just the tragedy of the exiled Russian poets & writers and their sense of not belonging… I could feel it so much seeping through the pages and the way Irina talks about them.. so real & tender, makes me tear up just thinking about it 😔
August 11, 2019
Одоевцева совершенно невыносима!
November 3, 2023
Потрясающее завершение дилогии. Глава с Буниным огонь
September 23, 2024
абсолютное чудо!
Displaying 1 - 9 of 9 reviews