What do you think?
Rate this book
На "Свободе"
Анатолий Кузнецов родился и вырос в Киеве, где во время оккупации он стал свидетелем массовых расстрелов в Бабьем Яру. Этот опыт лег в основу его самого знаменитого произведения - "Бабий Яр". В августе 1969 года А.Кузнецов попросил политического убежища и остался в Великобритании. Его имя в СССР перестало упоминаться, книги были изъяты из магазинов и библиотек. В Лондоне А.Кузнецов работал на Радио "Свобода" и вел еженедельную программу в рубрике "Писатель у микрофона", создав ряд образцов так называемой "исповедальной публицистики" и оставаясь при этом в русле созданной им литературной традиции. И в этом жанре он нашел себя. По словам одного из коллег, "в Лондоне кончился Кузнецов-беллетрист, кончился в силу редкостной беспощадной требовательности к самому себе, но родился Кузнецов-публицист", автор блистательных, необыкновенных бесед, составивших эпоху в работе "Радио "Свобода".
640 pages, Hardcover
First published January 1, 2011
About the author
Anatoly Kuznetsov
19 books21 followersNote: Anatoli Kuznetsov is known variously as Anatoli Petrovich Kuznetsov and as Anatoly Vasilievich Kuznetsov. Russian name: Анатолий Кузнецов
A Ukrainian mother bore Anatoly Vasilyevich Kuznetsov to a Russian father, and his passport stated that he was Russian. He grew up in the Kiev district of Kurenivka, in his own words "a stone's throw from a vast ravine, whose name, Babi Yar, was once known only to locals." At the age fourteen, Kuznetsov began recording in a notebook everything he saw and heard about the Babi Yar massacre. Once his mother discovered it and read his notes. She cried and advised him to save them for a book he might write someday.
Before becoming a writer, Kuznetsov "studied ballet and acting, tried painting and music, worked as a carpenter, road builder, concrete worker, helped build the Kakhovka hydroelectric power plant on the Dnipro, and worked on the Irkutsk and Bratsk hydroelectric power plants in Siberia." In 1955, he joined the Communist Party of the Soviet Union. Eventually, he began "studying to become a writer" and enrolled at the Moscow Gorky Literary Institute.
The novel Babi Yar, published in Yunost in 1966, cemented Anatoly Kuznetsov's fame. The novel included the previously unknown materials about the execution of 33,771 Jews in the course of two days, September 29-30, 1941, in the Kiev ravine Babi Yar. The uncensored work included materials highly critical of the Soviet regime. Working on it was not easy. Kuznetsov recalled: "For a whole month in Kiev I had nightmares, which wore me out so much that I had to leave without finishing my work and temporarily switch to other tasks in order to regain my senses."
Soon after the Soviet invasion of Czechoslovakia, Kuznetsov defected from the USSR to the United Kingdom. His pretext for traveling abroad was to do research for his new book on Lenin's stay in Britain. He managed to smuggle 35-mm photographic film containing the uncensored manuscript.
He arrived in London on a two-week visa, accompanied by Georgy Andjaparidze, a suspected KGB "mamka", a secret police agent. Kuznetsov managed to trick Andjapazidze by saying he wanted to find a prostitute and instead ran for the nearest British government office. There he was connected over the phone with David Floyd, a Russian-speaking journalist and the Daily Telegraph's Soviet expert. Risking being caught, Kuznetsov returned to the hotel to pick up his manuscripts, his favorite typewriter and Cuban cigars.
Home Secretary James Callaghan and Prime Minister Harold Wilson decided to grant Kuznetsov an unlimited residence visa in the UK. Shortly after the public announcement of the British decision, Soviet Ambassador Mikhail Smirnovsky demanded the author's return, but Callaghan refused. Two days later, Smirnovsky called on Foreign Secretary Michael Stewart and asked that Soviet diplomats be allowed to see Kuznetsov, but Kuznetsov refused to meet with his countrymen. Instead, he wrote a declaration of his reasons for leaving and three letters: one to the Soviet government, another to the Communist Party of the Soviet Union, and a third to the USSR Union of Writers.
Sunday Telegraph published David Floyd’s interview with Kuznetsov, who spoke about his ties with the KGB, how he was recruited, and how he had formally agreed to cooperate in order to be allowed to leave abroad.
Some sources say that Kuznetzov was murdered in London in 1979 by a shot to the neck with a poisoned ice pellet. It is thought that the KGB was involved in the slaying. According to other sources, he died of a heart attack.
A Ukrainian mother bore Anatoly Vasilyevich Kuznetsov to a Russian father, and his passport stated that he was Russian. He grew up in the Kiev district of Kurenivka, in his own words "a stone's throw from a vast ravine, whose name, Babi Yar, was once known only to locals." At the age fourteen, Kuznetsov began recording in a notebook everything he saw and heard about the Babi Yar massacre. Once his mother discovered it and read his notes. She cried and advised him to save them for a book he might write someday.
Before becoming a writer, Kuznetsov "studied ballet and acting, tried painting and music, worked as a carpenter, road builder, concrete worker, helped build the Kakhovka hydroelectric power plant on the Dnipro, and worked on the Irkutsk and Bratsk hydroelectric power plants in Siberia." In 1955, he joined the Communist Party of the Soviet Union. Eventually, he began "studying to become a writer" and enrolled at the Moscow Gorky Literary Institute.
The novel Babi Yar, published in Yunost in 1966, cemented Anatoly Kuznetsov's fame. The novel included the previously unknown materials about the execution of 33,771 Jews in the course of two days, September 29-30, 1941, in the Kiev ravine Babi Yar. The uncensored work included materials highly critical of the Soviet regime. Working on it was not easy. Kuznetsov recalled: "For a whole month in Kiev I had nightmares, which wore me out so much that I had to leave without finishing my work and temporarily switch to other tasks in order to regain my senses."
Soon after the Soviet invasion of Czechoslovakia, Kuznetsov defected from the USSR to the United Kingdom. His pretext for traveling abroad was to do research for his new book on Lenin's stay in Britain. He managed to smuggle 35-mm photographic film containing the uncensored manuscript.
He arrived in London on a two-week visa, accompanied by Georgy Andjaparidze, a suspected KGB "mamka", a secret police agent. Kuznetsov managed to trick Andjapazidze by saying he wanted to find a prostitute and instead ran for the nearest British government office. There he was connected over the phone with David Floyd, a Russian-speaking journalist and the Daily Telegraph's Soviet expert. Risking being caught, Kuznetsov returned to the hotel to pick up his manuscripts, his favorite typewriter and Cuban cigars.
Home Secretary James Callaghan and Prime Minister Harold Wilson decided to grant Kuznetsov an unlimited residence visa in the UK. Shortly after the public announcement of the British decision, Soviet Ambassador Mikhail Smirnovsky demanded the author's return, but Callaghan refused. Two days later, Smirnovsky called on Foreign Secretary Michael Stewart and asked that Soviet diplomats be allowed to see Kuznetsov, but Kuznetsov refused to meet with his countrymen. Instead, he wrote a declaration of his reasons for leaving and three letters: one to the Soviet government, another to the Communist Party of the Soviet Union, and a third to the USSR Union of Writers.
Sunday Telegraph published David Floyd’s interview with Kuznetsov, who spoke about his ties with the KGB, how he was recruited, and how he had formally agreed to cooperate in order to be allowed to leave abroad.
Some sources say that Kuznetzov was murdered in London in 1979 by a shot to the neck with a poisoned ice pellet. It is thought that the KGB was involved in the slaying. According to other sources, he died of a heart attack.
Ratings & Reviews
Friends & Following
Create a free account to discover what your friends think of this book!
Community Reviews
Displaying 1 - 3 of 3 reviews
May 17, 2026
Quite an unexpected finding for me. I knew Анатолий Кузнецов as the author of the famous “Бабий Яр,” but somehow I have never heard that he became a defector from the USSR and lived in London for the last 10 years of his life (1969-79). During these years, he not only published a full, uncensored version of “Бабий Яр” there but also worked at the London office of “Радио “Свобода” and read a series of audio essays there (233 in total). This book contains the majority of these essays.
I liked it very much and now cannot understand why I have never heard about this book before (I found it totally accidentally). These essays are short and very simple, and yet they leave a very strong impression of an intelligent, sincere, and thoughtful person. Each one is a reflection regarding some aspect or phenomenon of Soviet life, often in direct comparison with what Анатолий Кузнецов experienced in the West. I cannot imagine how Soviet dissidents (who might have listened to these broadcasts secretly on the radio) perceived these talks in the 1970s, when most of them really did not know how life in the West is different from what they had in the USSR (i.e., what is an approximate “norm” of life in a civilized country), but the texts are still a very good illustration to what the Soviet system was and how much unfreedom, lies, inhumanity, and sheer stupidity it had. Each reflection seems very unsophisticated and even obvious at the beginning, but the more you listen, the more powerful these unpretentious chats feel. I wish I had this book in paper, on my bookshelves…
Анатолий Кузнецов died at only 49 years old, unfortunately. The essays end with him talking about his disease and the words “А вообще, пока я лежал в английской больнице, такого насмотрелся, что, право, стоит рассказать. Ей-богу, только ахнуть можно. Я попробую как-нибудь — в будущих беседах.” And that was all. There were no more new talks, sadly. It’s a pity because he definitely discovered a new talent there and could have become one of the most influential public figures over time.
I tried to find the real audio recording of these broadcasts on the Internet, but they are not available, apparently, although they all should be in “Радио “Свобода”‘s archives.
*
“Мама научила меня читать, когда мне было четыре года. Ни тогда, ни после я не был на нее в претензии за это. Когда я пошел в школу, в первый класс, у меня за плечами была уже целая библиотека прочитанных книг. Где-то лет в шесть я прочел «Труженики моря» Виктора Гюго и был просто потрясен картинами моря, вернее пролива Ла-Манш, который там описан. Потрясли картины величественных приливов и отливов. Герой кончает самоубийством, используя прилив, как и положено труженику моря: он просто сидит на уступе скалы, а море подымается и подымается, вот уже лишь голова его видна над поверхностью… вот уже не видно и головы.
И можно сказать, с шести лет во мне жила мечта увидеть приливы и отливы на Ла-Манше. Ну и вообще везде, но на Ла-Манше в особенности. Мечта волнующая, потом мучительная, потом тоскливая и почти безнадежная. Потому что кто иногда разрешит тебе поехать на Ла-Манш, если ты скажешь правду: что вот хочешь посмотреть приливы и отливы, потому что это твоя мечта до слез, еще с тех пор как в шесть лет прочел «Труженики моря»? Никто не пустит, естественно, а, гляди, еще направят на обследование к психиатру. После такового же, даже если бы и нашли тебя здоровым, все равно ты уже на учете, уж тогда тем более прощай все заграничные поездки. И вообще, что тут говорить. Миллионы рождаются, проживают жизнь и умирают, никогда не увидев ни океана, ни даже кусочка Черноморского побережья, а ему, видите ли, чего захотелось — Ла-Манша между капиталистическими Францией и Англией!
Да, представьте, вещи вот такого рода, как желание увидеть океанские приливы и отливы, побывать где-нибудь на Канарских островах и в Британском музее, побродить по Нотр-Даму в Париже и тому подобное, — вещи такого рода, столь, по-моему, естественные, но по воле властей столь недоступные для большинства людей страны советов, — сыграли очень большую роль в моем личном решении покинуть Советский Союз. А мне — да! представьте, что да, — хочется, живя на этой земле, прежде чем умереть, увидеть то, о чем, может, с шести лет мечтаешь. Какое мне дело до ваших политических, стратегических, экономических и прочих «-ических» соображений, из-за которых вы обнесли землю, на которой я родился, колючей проволокой со всех сторон. А я живой человек, а я не хочу прожить, умереть и не увидеть того, что так хотел увидеть. Получается, что нет другого выхода для меня, как, вопреки вашим запретам, уходить прочь, за пределы вашей колючей проволоки. И вот я уже девять лет живу поблизости от пролива Ла-Манш, правда, не со стороны французской, а со стороны английской. От моего дома в Лондоне до ближайшей точки на берегу — примерно час езды автомобилем; когда быстрее (однажды я доехал за 35 минут), когда дольше — в солнечный день, когда дороги забиты едущими на пляж.
И вот интересно: как еще тогда, в шесть моих лет, романтический ореол прочно окружил этот пролив в моем сознании, так это не проходит и по сей день. Это изменяется, да! Но, изменяясь, по-прежнему остается волнующим. В первый раз, когда я, уже свободным, уже не советским человеком, поехал впервые на побережье пролива в первые же дни моей жизни в Англии, так я вообще чуть не заплакал. Потом обрыскал каждый километр английского побережья пролива, когда уже стал водить машину, по всей южной Англии. Дувр, Портсмут, устье Темзы, или, скажем, самый-самый юго-западный узкий хвостик Англии, глядящий в сторону Испании, называется Ландс-Энд, «Конец земли», тоже романтично, я считаю; там действительно скалистый мыс, первозданно-дикое нагромождение скал, океанские валы лупят в эти скалы, и дальше, кажется, действительно ничего уже нет, одна вода, конец земли — все эти места для меня теперь знакомы, облажены, а все равно не надоедают, тянет и тянет, вплоть до того, что, бывает, в последней вечерней сводке погоды по телевизору сообщают, что разыгрался шторм, — я, вместо того чтобы ложиться спать, вскакиваю в машину и лечу сломя голову в ночь, на побережье, смотреть стихию. Не смейтесь, она того стоит, это то еще впечатление. Это не то что шторм на Черном море, на котором и приливов нет. Самый-то шторм — это когда он совпадает еще и с наивысшей точкой прилива.
Эта моя беседа навеяна впечатлением от вчерашней поездки в Саутенд. Это в том месте, где кончается широчайшее устье Темзы, сливаясь с каналом. Это туда я однажды доехал за тридцать пять минут. Туда я езжу ради приливов и отливов. Я накануне смотрю в газете время приливов. Я хочу приехать во время полного, наивысшего прилива.
Вчера он был в девять часов утра. Я выехал в восемь и вскоре был на берегу, в маленьком городке со всеми курортными атрибутами-развлечениями, ресторанчиками, гостиничками, всякими устрицами и прочей морской снедью, которую покупаешь и ешь прямо на набережной. Вдоль набережной стоят сотни машин, под набережной полоска культурного пляжа. Это не для меня.
Я проезжаю вдоль моря до самой последней окраины городка и за нее. Там есть огромный луг с высокой травой на самом берегу. Ставишь в траве машину и окунаешься в тишину. Волны прибоя шуршат, и в небе жаворонок заливается. Необычное сочетание. Море искрящееся, какое-то полное-полное, словно вздутое. Вода здесь самая теплая в Англии, потому что здесь мелко. Идешь и идешь — пока зайдешь так, что можно плыть, но и плывя, стоит вытянуть ногу или чуть окунуться, как чувствуешь дно. На три-четыре километра от берега тянется эта отмель с глубиной не больше двух метров в самый прилив.
Через час-другой начинается что-то странное. Вы сидите на берегу и с удивлением замечаете, что там, где недавно вы плавали, не касаясь дна, бегает собака и бегают дети, и воды им по косточки. Далеко-далеко видите кого-то, едва различимого, кто ушел туда и бредет, кажется, по колено в воде.
Еще через час вода уходит совершенно. До самого горизонта — оголившийся мокрый песок дна. Моря не стало, совершенно. Сколько видит глаз — мокрый песок с лужицами воды. И здесь начинается великий исход. Все, кто был на берегу, идут по этому дну. Людей мало. Редкие фигурки бродят там и сям; кто-то гоняется за крабами, ныряющими в лужи; многие собирают съедобные ракушки, которых тут миллионы: они очень вкусны, только возни с ними много: варить, выковыривать из раковин, долго промывать от песка, мариновать; проще купить в лавочке готовые, они тут как семечки. Тишь, мир, простор.
Но самое главное — это необычайный подъем настроения, который испытывают все, буквально все, кто идет вот так, шлепая ногами, по теплым, как чай, соленым лужам, в этом просторе. Я много раз проверял это на себе и наблюдая других. Прямо магия какая-то. Солнце сверху греет, ветерок обвевает ласково, вокруг все искрится, а в воздухе марево, и если идти так час-полтора, то уже за маревом не видно берега, вы — в каком-то таком чудном пространстве, между небом и землей, и так хорошо, и хочется бегать, дурачиться, разбрызгивая ногами лужи, а которые поглубже — так шлепаться в них и лежать, как в ванне, болтая руками-ногами среди водорослей. Дети, те вообще с ума сходят; да и взрослые становятся как дети. Столько сил вдруг в теле, ноги пружинистые. Идешь километр за километром, дыша всей грудью, и никакой усталости, идти бы так и идти…
Кое-кто, однако, начинает сдаваться, поворачивает обратно. Я иду. Впереди, на горизонте, в дымке виден силуэт корабля, стоящего на рейде. Если он стоит, то должен же он в чем-то стоять? Должно же быть где-то там все-таки море? Я дохожу. Где-то в километре справа от меня, я вижу, тоже кто-то дошел. Пески кончаются, дно круто уходит вниз, и тут оно, море, ка��ит валы, вода холодная, глубокая, бурная. Я бросаюсь в нее, плаваю быстро-быстро, обжигаемый холодом; вижу, что мой сосед в километре справа делает то же. Потом надо согреться, бегать. Крабы, куски дерева, выброшенные волнами обрывки сетей с поплавками. Сосед уже пошел обратно. Я теперь совсем один; кажется, неизвестно где; вокруг одно марево и блеск. Иррациональный мир.
Пора уходить, скоро начнется прилив. Медленный-медленный, совершенно безопасный прилив. Прошлый раз я был с моей собачкой. У меня такая маленькая шавка есть, размером с кота, очень отважная и верная. Она всю дорогу носилась и бесилась от счастья, язык волоча по земле. Когда я пошел купаться в глубокой воде, я положил на песке далеко от воды рубашку и велел собаке сидеть и стеречь. Когда через десять минут вышел, оказалось, что это место уже залила поднимающаяся вода, рубашка плавала в волнах, а собачка моя сидела, только голова торчала из воды, готовая утопиться, но с поста не уйти. Спокойным шагом мы пошли обратно, сперва среди волн, потом среди первых мутных струек прибывающей воды, потом совсем опередив прилив, оставили его далеко за собой, и когда где-то через час вышли к берегу, то там еще и признаков прилива не было видно, он подошел к берегу еще где-то через час. И опять бегали по щиколотку в воде дети с собакой, а потом вода все поднималась, опять стало море до горизонта, полное-полное, словно выпуклое. Цикл этот занимает одиннадцать с лишним часов. Такая симфония длиной в день, целая гамма изменений, состояний, а со всем этим и ваших чувств. В общем, едешь после этого домой переполненный, обгорелый, счастливый. С чего? Я не знаю. До сих пор мне кажется, что там, в этом месте, есть какая-то неразгаданная мистика. Вот — счастье, и все. И не объяснишь. Детское счастье, телячий восторг. У всех, повторяю, у всех без исключения. Я же вижу.
Ну и вот, пока ходишь так, в том мареве и блеске, между небом и землей, то чего только не передумаешь. И вспомнишь вдруг евпаторийский или сочинский пляж, где место надо занимать в пять часов утра, потому что, видите ли, львиная доля побережья отведена под «спец», под ведомственные санатории, а с заходом солнца — патрули, собаки, прожектора! Как же — граница!.. Вы знаете, тут, в Саутенде (где, кстати, тоже ведь граница Англии, но об этом никто не помнит), — вы знаете, тут, значит, когда так идешь и ощущаешь себя переполненным жизнью, как в детстве, то те осколки советских воспоминаний кажутся прямо невероятными, смешными, как те порядки в стране Лилипутии, на которые Гулливер даже не обижался, а с любопытством смотрел как на казус. «Да, — думаю, — хорошо тебе теперь отсюда вспоминать это как казус…»
Как все это обидно, что я не могу вам показать эти приливы и отливы. Вот, рассказываю. А это что — одна стомиллионная часть того, что есть на нашей красивой планете Земле. Жизни наши так коротки. Смотреть надо скорее, пользоваться этим богатством (всем хватит) — а не тарахтеть оружием, потеть в маневрах да обгораживаться стенами и колючей проволокой.”
I liked it very much and now cannot understand why I have never heard about this book before (I found it totally accidentally). These essays are short and very simple, and yet they leave a very strong impression of an intelligent, sincere, and thoughtful person. Each one is a reflection regarding some aspect or phenomenon of Soviet life, often in direct comparison with what Анатолий Кузнецов experienced in the West. I cannot imagine how Soviet dissidents (who might have listened to these broadcasts secretly on the radio) perceived these talks in the 1970s, when most of them really did not know how life in the West is different from what they had in the USSR (i.e., what is an approximate “norm” of life in a civilized country), but the texts are still a very good illustration to what the Soviet system was and how much unfreedom, lies, inhumanity, and sheer stupidity it had. Each reflection seems very unsophisticated and even obvious at the beginning, but the more you listen, the more powerful these unpretentious chats feel. I wish I had this book in paper, on my bookshelves…
Анатолий Кузнецов died at only 49 years old, unfortunately. The essays end with him talking about his disease and the words “А вообще, пока я лежал в английской больнице, такого насмотрелся, что, право, стоит рассказать. Ей-богу, только ахнуть можно. Я попробую как-нибудь — в будущих беседах.” And that was all. There were no more new talks, sadly. It’s a pity because he definitely discovered a new talent there and could have become one of the most influential public figures over time.
I tried to find the real audio recording of these broadcasts on the Internet, but they are not available, apparently, although they all should be in “Радио “Свобода”‘s archives.
*
“Мама научила меня читать, когда мне было четыре года. Ни тогда, ни после я не был на нее в претензии за это. Когда я пошел в школу, в первый класс, у меня за плечами была уже целая библиотека прочитанных книг. Где-то лет в шесть я прочел «Труженики моря» Виктора Гюго и был просто потрясен картинами моря, вернее пролива Ла-Манш, который там описан. Потрясли картины величественных приливов и отливов. Герой кончает самоубийством, используя прилив, как и положено труженику моря: он просто сидит на уступе скалы, а море подымается и подымается, вот уже лишь голова его видна над поверхностью… вот уже не видно и головы.
И можно сказать, с шести лет во мне жила мечта увидеть приливы и отливы на Ла-Манше. Ну и вообще везде, но на Ла-Манше в особенности. Мечта волнующая, потом мучительная, потом тоскливая и почти безнадежная. Потому что кто иногда разрешит тебе поехать на Ла-Манш, если ты скажешь правду: что вот хочешь посмотреть приливы и отливы, потому что это твоя мечта до слез, еще с тех пор как в шесть лет прочел «Труженики моря»? Никто не пустит, естественно, а, гляди, еще направят на обследование к психиатру. После такового же, даже если бы и нашли тебя здоровым, все равно ты уже на учете, уж тогда тем более прощай все заграничные поездки. И вообще, что тут говорить. Миллионы рождаются, проживают жизнь и умирают, никогда не увидев ни океана, ни даже кусочка Черноморского побережья, а ему, видите ли, чего захотелось — Ла-Манша между капиталистическими Францией и Англией!
Да, представьте, вещи вот такого рода, как желание увидеть океанские приливы и отливы, побывать где-нибудь на Канарских островах и в Британском музее, побродить по Нотр-Даму в Париже и тому подобное, — вещи такого рода, столь, по-моему, естественные, но по воле властей столь недоступные для большинства людей страны советов, — сыграли очень большую роль в моем личном решении покинуть Советский Союз. А мне — да! представьте, что да, — хочется, живя на этой земле, прежде чем умереть, увидеть то, о чем, может, с шести лет мечтаешь. Какое мне дело до ваших политических, стратегических, экономических и прочих «-ических» соображений, из-за которых вы обнесли землю, на которой я родился, колючей проволокой со всех сторон. А я живой человек, а я не хочу прожить, умереть и не увидеть того, что так хотел увидеть. Получается, что нет другого выхода для меня, как, вопреки вашим запретам, уходить прочь, за пределы вашей колючей проволоки. И вот я уже девять лет живу поблизости от пролива Ла-Манш, правда, не со стороны французской, а со стороны английской. От моего дома в Лондоне до ближайшей точки на берегу — примерно час езды автомобилем; когда быстрее (однажды я доехал за 35 минут), когда дольше — в солнечный день, когда дороги забиты едущими на пляж.
И вот интересно: как еще тогда, в шесть моих лет, романтический ореол прочно окружил этот пролив в моем сознании, так это не проходит и по сей день. Это изменяется, да! Но, изменяясь, по-прежнему остается волнующим. В первый раз, когда я, уже свободным, уже не советским человеком, поехал впервые на побережье пролива в первые же дни моей жизни в Англии, так я вообще чуть не заплакал. Потом обрыскал каждый километр английского побережья пролива, когда уже стал водить машину, по всей южной Англии. Дувр, Портсмут, устье Темзы, или, скажем, самый-самый юго-западный узкий хвостик Англии, глядящий в сторону Испании, называется Ландс-Энд, «Конец земли», тоже романтично, я считаю; там действительно скалистый мыс, первозданно-дикое нагромождение скал, океанские валы лупят в эти скалы, и дальше, кажется, действительно ничего уже нет, одна вода, конец земли — все эти места для меня теперь знакомы, облажены, а все равно не надоедают, тянет и тянет, вплоть до того, что, бывает, в последней вечерней сводке погоды по телевизору сообщают, что разыгрался шторм, — я, вместо того чтобы ложиться спать, вскакиваю в машину и лечу сломя голову в ночь, на побережье, смотреть стихию. Не смейтесь, она того стоит, это то еще впечатление. Это не то что шторм на Черном море, на котором и приливов нет. Самый-то шторм — это когда он совпадает еще и с наивысшей точкой прилива.
Эта моя беседа навеяна впечатлением от вчерашней поездки в Саутенд. Это в том месте, где кончается широчайшее устье Темзы, сливаясь с каналом. Это туда я однажды доехал за тридцать пять минут. Туда я езжу ради приливов и отливов. Я накануне смотрю в газете время приливов. Я хочу приехать во время полного, наивысшего прилива.
Вчера он был в девять часов утра. Я выехал в восемь и вскоре был на берегу, в маленьком городке со всеми курортными атрибутами-развлечениями, ресторанчиками, гостиничками, всякими устрицами и прочей морской снедью, которую покупаешь и ешь прямо на набережной. Вдоль набережной стоят сотни машин, под набережной полоска культурного пляжа. Это не для меня.
Я проезжаю вдоль моря до самой последней окраины городка и за нее. Там есть огромный луг с высокой травой на самом берегу. Ставишь в траве машину и окунаешься в тишину. Волны прибоя шуршат, и в небе жаворонок заливается. Необычное сочетание. Море искрящееся, какое-то полное-полное, словно вздутое. Вода здесь самая теплая в Англии, потому что здесь мелко. Идешь и идешь — пока зайдешь так, что можно плыть, но и плывя, стоит вытянуть ногу или чуть окунуться, как чувствуешь дно. На три-четыре километра от берега тянется эта отмель с глубиной не больше двух метров в самый прилив.
Через час-другой начинается что-то странное. Вы сидите на берегу и с удивлением замечаете, что там, где недавно вы плавали, не касаясь дна, бегает собака и бегают дети, и воды им по косточки. Далеко-далеко видите кого-то, едва различимого, кто ушел туда и бредет, кажется, по колено в воде.
Еще через час вода уходит совершенно. До самого горизонта — оголившийся мокрый песок дна. Моря не стало, совершенно. Сколько видит глаз — мокрый песок с лужицами воды. И здесь начинается великий исход. Все, кто был на берегу, идут по этому дну. Людей мало. Редкие фигурки бродят там и сям; кто-то гоняется за крабами, ныряющими в лужи; многие собирают съедобные ракушки, которых тут миллионы: они очень вкусны, только возни с ними много: варить, выковыривать из раковин, долго промывать от песка, мариновать; проще купить в лавочке готовые, они тут как семечки. Тишь, мир, простор.
Но самое главное — это необычайный подъем настроения, который испытывают все, буквально все, кто идет вот так, шлепая ногами, по теплым, как чай, соленым лужам, в этом просторе. Я много раз проверял это на себе и наблюдая других. Прямо магия какая-то. Солнце сверху греет, ветерок обвевает ласково, вокруг все искрится, а в воздухе марево, и если идти так час-полтора, то уже за маревом не видно берега, вы — в каком-то таком чудном пространстве, между небом и землей, и так хорошо, и хочется бегать, дурачиться, разбрызгивая ногами лужи, а которые поглубже — так шлепаться в них и лежать, как в ванне, болтая руками-ногами среди водорослей. Дети, те вообще с ума сходят; да и взрослые становятся как дети. Столько сил вдруг в теле, ноги пружинистые. Идешь километр за километром, дыша всей грудью, и никакой усталости, идти бы так и идти…
Кое-кто, однако, начинает сдаваться, поворачивает обратно. Я иду. Впереди, на горизонте, в дымке виден силуэт корабля, стоящего на рейде. Если он стоит, то должен же он в чем-то стоять? Должно же быть где-то там все-таки море? Я дохожу. Где-то в километре справа от меня, я вижу, тоже кто-то дошел. Пески кончаются, дно круто уходит вниз, и тут оно, море, ка��ит валы, вода холодная, глубокая, бурная. Я бросаюсь в нее, плаваю быстро-быстро, обжигаемый холодом; вижу, что мой сосед в километре справа делает то же. Потом надо согреться, бегать. Крабы, куски дерева, выброшенные волнами обрывки сетей с поплавками. Сосед уже пошел обратно. Я теперь совсем один; кажется, неизвестно где; вокруг одно марево и блеск. Иррациональный мир.
Пора уходить, скоро начнется прилив. Медленный-медленный, совершенно безопасный прилив. Прошлый раз я был с моей собачкой. У меня такая маленькая шавка есть, размером с кота, очень отважная и верная. Она всю дорогу носилась и бесилась от счастья, язык волоча по земле. Когда я пошел купаться в глубокой воде, я положил на песке далеко от воды рубашку и велел собаке сидеть и стеречь. Когда через десять минут вышел, оказалось, что это место уже залила поднимающаяся вода, рубашка плавала в волнах, а собачка моя сидела, только голова торчала из воды, готовая утопиться, но с поста не уйти. Спокойным шагом мы пошли обратно, сперва среди волн, потом среди первых мутных струек прибывающей воды, потом совсем опередив прилив, оставили его далеко за собой, и когда где-то через час вышли к берегу, то там еще и признаков прилива не было видно, он подошел к берегу еще где-то через час. И опять бегали по щиколотку в воде дети с собакой, а потом вода все поднималась, опять стало море до горизонта, полное-полное, словно выпуклое. Цикл этот занимает одиннадцать с лишним часов. Такая симфония длиной в день, целая гамма изменений, состояний, а со всем этим и ваших чувств. В общем, едешь после этого домой переполненный, обгорелый, счастливый. С чего? Я не знаю. До сих пор мне кажется, что там, в этом месте, есть какая-то неразгаданная мистика. Вот — счастье, и все. И не объяснишь. Детское счастье, телячий восторг. У всех, повторяю, у всех без исключения. Я же вижу.
Ну и вот, пока ходишь так, в том мареве и блеске, между небом и землей, то чего только не передумаешь. И вспомнишь вдруг евпаторийский или сочинский пляж, где место надо занимать в пять часов утра, потому что, видите ли, львиная доля побережья отведена под «спец», под ведомственные санатории, а с заходом солнца — патрули, собаки, прожектора! Как же — граница!.. Вы знаете, тут, в Саутенде (где, кстати, тоже ведь граница Англии, но об этом никто не помнит), — вы знаете, тут, значит, когда так идешь и ощущаешь себя переполненным жизнью, как в детстве, то те осколки советских воспоминаний кажутся прямо невероятными, смешными, как те порядки в стране Лилипутии, на которые Гулливер даже не обижался, а с любопытством смотрел как на казус. «Да, — думаю, — хорошо тебе теперь отсюда вспоминать это как казус…»
Как все это обидно, что я не могу вам показать эти приливы и отливы. Вот, рассказываю. А это что — одна стомиллионная часть того, что есть на нашей красивой планете Земле. Жизни наши так коротки. Смотреть надо скорее, пользоваться этим богатством (всем хватит) — а не тарахтеть оружием, потеть в маневрах да обгораживаться стенами и колючей проволокой.”
July 9, 2022
Советую почитать тем, у кого трезвый взгляд на исторические реалии. Кто не предпочитает носить розовые очки, лишь бы легче жилось.
Очень жаль, что автор умер таким молодым. :(
Очень жаль, что автор умер таким молодым. :(
May 13, 2023
Очень интересный, мыслящий, ЧЕЛОВЕК. Приятно было ознакомиться, интересно, что бы он сказал по поводу нынешнего режима в России и насчет того, что сегодня происходит на Украине.
Displaying 1 - 3 of 3 reviews