Россия в концлагере

Russia in Chains #1-2

by Ivan Solonevich, Иван Солоневич

"Россия в концлагере", впервые опубликованная в 1936 году в Болгарии, стала не только первой книгой о советских концлагерях, но и приговором преступной системе диктатуры большевиков, скрывавшейся за вывеской "власти советов трудящихся". Незаслуженно забытая, она гораздо меньше известна на постсоветском пространстве, чем за его пределами. Эта книга - самое правдивое и самое лучшее из всего того, что было написано о жизни советских граждан под властью коммунистов. Уже 70 лет тому назад автор великолепно разобрался в устройстве созданного ими бесчеловечного тоталитарного механизма - то есть в том, что многие наши современники не понимают даже сегодня. Но, не зная прошлого, невозможно разобраться в настоящем.

Genres: History, Russia

592 pages, Hardcover

First published January 1, 1938

About the author

Ivan Solonevich (Russian: Иван Солоневич) was a Russian philosopher, historian, writer, editor, publisher, publicist and conservative political activist.

A member of the White movement during the Russian Civil War and later of the anti-Soviet underground in Ukraine, Solonevich was persecuted and jailed. He spent 1920s and early 1930s as a sports official, photographer and journalist, all the while looking for the opportunity to leave the country. After several failed attempts he finally succeeded in 1934 and spent the rest of his life in emigration, first in Finland, then Bulgaria, Germany, Argentine (where he founded the newspaper Nasha Strana, Our Country) and Uruguay.

In September 1932, the Solonevichs attempted to escape from the Soviet Union through Karelia. Due to a serious illness, Solonevich had to give up escaping.
The second attempt at a group escape from the USSR, prepared in May 1933, failed due to appendicitis of his son Yuri.
Four months later, in September 1933, Solonevich made a third attempt at a group escape from the Soviet Union, but due to the participation of an NKVD informant in the group, the entire group was arrested. For attempting to escape, Ivan Solonevich, his brother Boris and Ivan’s son Yuri were accused of organizing a counter-revolutionary community, campaigning against Soviet power, espionage and preparing to escape abroad. Ivan and Boris were sentenced to labor in the Gulag camps for 8 years, and Ivan’s son Yuri was sentenced to 3 years.
Solonevich made his fourth attempt to escape on July 28, 1934 from imprisonment in a BBK labor camp of the White Sea-Baltic Canal and, together with his son Yuri, successfully crossed the Finnish border.

Solonevich authored several acclaimed books on Russian monarchy (The Assassins of the Tzar, 1938; The Myth about Nicholas the Second, 1949) and political repressions in the USSR (Russia in Concentration Camp, 1935). His best-known work is People's Monarchy (1951) in which he fully developed his doctrine of monarchy being the only viable and historically justified political system for Russia.

Reviews

[Kateryna Martynenko · Rating 4 out of 5]

Книга про перебування в радянському концтаборі інтелігента, який згодом зміг втекти у Фінляндію. Ця книга дуже цікава своїм стилем, в якому відчувається багатостраждальна цинічність автора, сарказм, який часто скрашує дуже важкі моменти описів тяжкого життя людей в СССР. Автор розповідає про життя в СССР 30-х років в цілому, про побут, про бідність, репресії. Наводить багато цікавих історій реальних людей, а також і своєї родини. Він детально розповідає про свою втечу. Ця книга написана в 1935 році дуже розумною і прозорлівою людиною, яка дуже добре аналізувала і розуміла те, що відбувається в СССР, це важливий і нецензурований відгук очевидця і учасника цих жахливих подій. Іван Солоневич по при всі жахи, які довелося йому побачити, через свій іронічний стиль згладжує жах табірного життя та страшних історій, що значно полегшує читання та усвідомлення. Ця книга не схожа на жодну із книг на цю тематику саме через цей свій настрій, цю захисну іронію людини, яка подивилася за грань зла. Книга читається на одному диханні.

[Natia Morbedadze · Rating 3 out of 5]

სოლონევიჩის ბედი ერთგვარად სოლჟენიცინისას მოგაგონებთ. ივან ლუკიანოვიჩი ალექსანდრ ისაევიჩის მსგავსად გულაგის (თუმცა მისი შედარებით "მსუბუქი" ნაწილის) მსხვერპლად იქცა, გადარჩა და ცივილიზებულ სამყაროში გააგრძელა ცხოვრება. მათ "ველიკოძერჟავული" იდეებიც აერთიანებთ (სოლონევიჩს პუტინის ეპოქამდე არ უცოცხლია, თორემ იქნებ მონარქიზმის მიმდევარს ის ეღიარებინა მეფედ), მაგრამ ვერ დავუკარგავთ მნიშვნელოვან წვლილს მსოფლიოსთვის რუსული საკონცენტრაციო ბანაკების შესახებ ინფორმაციის მიწოდებაში.

[Stepan · Rating 5 out of 5]

Лучшее чтение 2018 года. Лагерная проза или воспоминания о побегах из СССР это вообще ни с чем не сравнимый жанр литературы, вселяющий безмерное количество оптимизма, радости и счастья.
Помимо прочего, это очень умные и едкие заметки человека, уже к 33 году понявшему природу окружающей советской действительности, и как в ней, этой действительности, существовать и выживать.

[Gremrien · Rating 3 out of 5]

"Я хочу предупредить читателя: ничем существенным лагерь от «воли» не отличается. В лагере если и хуже, чем на воле, то очень уж не на много -- конечно для основных масс лагерников, рабочих и крестьян. Все то, что происходит в лагере, происходит и на воле. И наоборот. Но только в лагере все это нагляднее, проще, четче. Нет той рекламы, нет тех идеологических надстроек, подставной и показной общественности, белых перчаток и оглядки на иностранного наблюдателя, какие существуют на воле. В лагере основы советской власти представлены с четкостью алгебраической формулы."

The most prevalent emotion and impression you get while reading “Россия в концлагере” is disbelief. Not disbelief in the sense “he is a liar,” but disbelief in the sense “how could THAT be? how could a person be so inventive and bold in one of the most deadly concentration camps? how could he know these and those facts when the whole country only just started to understand something? how could he achieve such a unique high position in this concentration camp? how could he escape not only from the camp but abroad overall (from the camp — and right abroad!) when millions of people just died there emaciated, and the most strong and smart people broke every day? how could such book be written and published right then, in that time, and why in that case I never heard about it? how could he write such a large and informative book in so short time, right after the excruciating experience of life in the concentration camp and escaping through woods and swamps, and working as a dock labourer at the time?” and so on… There are also some facts which I never heard about from other sources and cannot explain them, but I have no doubts that Солоневич did not lie about them (for example, this whole system for organisation of sport, stadiums, physical culture (?!!!), education in professional colleges (???) among prisoners; the evidence on prisoners who sent home bread from the camp because their relatives starved and the prisoners could help them with food; and the evidence on a prisoner who voluntarily took two of his children to the camp (I did not know that this was even possible!) because they were starving “on the freedom”).

I thought that “Архипелаг ГУЛАГ” was actually the very first book about Soviet concentration camps and the whole repression system, and that its publication was possible only due to “Оттепель” and only in 1950s. Of course, there were some isolated evidences, subjective memoirs and notes before that, but Солженицын (as I thought) was the first who tried to compose a systematic review of the issue. However, there was actually Иван Солоневич and his “Россия в концлагере” written in 1935!!! It is not “Архипелаг ГУЛАГ,” of course, and it does contain more “personal experience” than “systematic review,” but it demonstrates clearly the scope and development of this system of camps throughout the country, and millions of deaths, and slave labor which became the basis for the Soviet “great economical achievements,” and the main social groups of people who became victims of the “purgatory politics,” including homeless children (ликвидация беспризорности). That is, the book shows that even in the early 1930s all this was evident for thinking people. Here I remember Евгению Гинзбург with the first lines of her book about “Тридцать седьмой год начался, по сути дела, с конца 1934-го,” when you step on this road, “крутой маршрут,” with the author, leaving previous peaceful and relatively content life, and slowly discover for yourself the horrendous reality of the society surrounding you… I thought that this was the most typical way to learn about this reality — to become a victim of repressions somewhere in the late 1930s and gradually understand all this, being sucked into a gigantic whirl. There were, of course, victims of 1920s, like Дмитрий Лихачев, for example, but, as a rule, such people stayed imprisoned for long decades, through 1940-50s, if they survived at all, so the outside society turned a blind eye to them until late 1930s, when the whole situation suddenly became of a huge magnitude and affected millions of families.

Иван Солоневич was obviously very well informed about this system much earlier, and so there are a lot of grounds to presume that many intelligent people in Russia were informed about it in the same way. He provides a lot of data which, although not pretending to be of the scale of “Архипелаг ГУЛАГ,” already allow making very serious conclusions. Maybe, that was one of the reasons why this book did not recieve such wide recognition and publicity as “Архипелаг ГУЛАГ” — not because it was less important or less “systematic,” but because the whole body of the information (which was absolutely true, as we know by now) probably petrified people who also had very few chances to prove it definitely, especially from abroad. Petrifying disbelief, yeah.

"Эпоха коллективизации довела количество лагерей и лагерного населения до неслыханных цифр. Именно в связи с этим лагерь перестал быть местом заключения и истребления нескольких десятков тысяч контрреволюционеров, каким были Соловки и превратился в гигантское предприятие по эксплуатации даровой рабочей силы, находящейся в ведении Главного Управления Лагерями ГПУ -- ГУЛАГа. Границы между лагерем и волей стираются все больше и больше. В лагере идет процесс относительного раскрепощения лагерников; на воле идет процесс абсолютного закрепощения масс. Лагерь вовсе не является изнанкой, некоим Unterwelt’ом от воли, а просто отдельным и даже не очень своеобразным куском советской жизни. Если мы представим себе лагерь несколько менее голодный, лучше одетый и менее интенсивно расстреливаемый, чем сейчас, то это и будет куском будущей России, при условии ее дальнейшей «мирной эволюции». Я беру слово «мирная» в кавычки, ибо этот худой мир намного хуже основательной войны… А сегодняшняя Россия пока очень немногим лучше сегодняшнего концлагеря."

---

"Здесь идет речь о лагерниках в строгом смысле этого слова. Помимо них существуют всякие другие более или менее заключенные слон населения. Так, например, в ББК в период моего пребывания там находилось 28000 семейств так называемых «спецпереселенцев» -- это крестьяне Воронежской губернии, высланные в Карелию целыми селами на поселение к под надзор ББК. Они находились в гораздо худшем положении, чем лагерники, ибо они были с семьями и пайка им не давали. Далее следует категория административно ссыльных, высылаемых в индивидуальном порядке; это вариант довоенной ссылки, только без всякого обеспечения со стороны государства - живи, чем хочешь. Дальше -- «вольно ссыльные» крестьяне, высылаемые обычно целыми селами на всякого рода «неудобоусвояемые земли», но не находящиеся под непосредственным ведением ГПУ.
О количестве всех этих категорий, не говоря уже о количестве заключенных в тюрьмах, я не имею никакого даже и приблизительного представления. Надо иметь в виду, что все эти заключенные и полузаключенные люди - все это цвет нации, в особенности крестьяне. Думаю, что не меньше одной десятой части взрослого мужского населения страны находится или в лагерях или где-то около них.
Это, конечно, не европейские масштабы. Системы советских ссылок как-то напоминают новгородский «вывод» при Грозном, а еще больше -- ассирийские методы и масштабы.
Ассирийцы, -- пишет Каутский, -- додумались до системы, которая обещала их завоеваниям большую прочность: там, где они наталкивались на упорное сопротивление или повторные восстания; они парализовали силы побежденного народа таким путем, что отымали у него голову; то есть отымали у него господствующие классы -- самые знатные, образованные и боеспособные элементы и отсылали их в отдаленную местность, где они, оторванные от своей подпочвы, были совершенно бессильны. Оставшиеся на родине крестьяне и мелкие ремесленники представляли плохо связанную массу, не способную оказать какое-нибудь сопротивление завоевателям».
Советская власть повсюду «наталкивалась на упорное сопротивление и повторные восстания» и имеет все основания опасаться в случае внешних осложнений такого подъема «сопротивления и восстаний», какого еще не видала даже и многострадальная русская земля. Отсюда -- и ассирийские методы и ассирийские масштабы. Все более или менее хозяйственно устойчивое, способное мало-мальски самостоятельно мыслить и действовать, короче говоря, все то, что оказывает хоть малейшее сопротивление всеобщему нивелированию, подвергается «выводу, искоренению, изгнанию."

Another aspect of this attitude, probably, is the specifics of the personality of Иван Солоневич. When we read about experience of different people, we demand internally from these people to be gentle, kind, soft. We demand from them to be ideal victims, so that we could sympathize them in an unconditional way, you know. Most of the people known for us by their memoirs about the repression system satisfy this demand to a certain degree. We pity them, and we commiserate with them. Иван Солоневич is not your regular soft-bodied Soviet citizen. He was a wolf. He was very intelligent, very energetic, very agressive in his denial of the Soviet society. He had very categorical and independent opinions. He hated Soviets intensely and consciously, and he was ready for the most marginal actions to get rid of it (he dreamt about destroying it at all, but first of all he was determined to leave it via any possible means). He considered his life in the USSR as complete waste of time and effort (“я потерял 17 лет жизни, которые безвозвратно и бессмысленно были ухлопаны в этот сумасшедший дом советских принудительных работ во имя мировой революции; в жульничество, которое диктовалось то голодом, то чрезвычайкой, то профсоюзом”). He was a politician in a broad sense of the word, a shrewd schemer, an intriguer. He was not a bad person per se, and he tried to help others if he could, but he also used people if this was a way to reach his primary goals. Many can be shocked and repelled by his readiness to kill people to get personal freedom, but for me it looked just like a logical part of his personality. People are different, you know. Иван Солоневич was a bright and interesting personality, and even if you don’t like it, it is very important to distinguish it from the facts and observations he provided, which are very valuable in any case. And I personally was envious a little to his son: you must feel very confident, strong, and protected with such a father.

"Когда у вас под угрозой револьвера требуют штаны -- это еще терпимо. Но когда у вас под угрозой того же револьвера требуют, кроме штанов еще и энтузиазма, жить становится вовсе невмоготу, захлестывает отвращение. Вот это отвращение и толкнуло нас к финской границе."

---

"Я вспомнил зимние ночи на Днепрострое, когда леденящий степной ветер выл в обледенелых лесах, карьерах, котловинах, люди валились с ног от холода и усталости, падали у покрытых тонкой ледяной коркой настилов; свирепствовал тиф, амбулатории разрабатывали способы массового производства ампутаций отмороженных конечностей. Стаи собак потом растаскивали и обгладывали эти конечности, а стройка шла и день и ночь, не прекращаясь ни на час, а в газетах трубили о новых мировых рекордах по кладке бетона."

---

"-- Дяденька, не отбирай! -- завизжала она.
Я схватил ее вместе с кастрюлей и потащил в палатку. В голове мелькали какие-то сумасшедшие мысли. Я что-то, помню, говорил, но думаю, что и мои слова пахли сумасшедшим домом. Девочка вырвалась в истерии у меня из рук и бросилась к выходу из палатки. Я поймал ее и посадил на нары. Лихорадочно, дрожащими руками я стал шарить на полках, под нарами. Нашел чьи-то объедки, пол пайка Юриного хлеба и что-то еще. Девочка не ожидала, чтобы я протянул ей все это. Она судорожно схватила огрызок хлеба и стала запихивать себе в рот. По ее грязному личику катились слезы еще не остывшего испуга. Я стоял перед нею пришибленный, полный великого отвращения ко всему в мире, в том числе и к самому себе. Как это мы, взрослые люди России, тридцать миллионов взрослых мужчин, могли допустить до этого детей нашей страны? Как это мы не додрались до конца? Мы, русские интеллигенты, зная, чем была великая французская революция, могли мы себе представить, чем будет столь же великая революция у нас… Как это мы не додрались? Как это мы все, все поголовно не взялись за винтовки? В какой-то очень короткий миг вся проблема гражданской войны и революции осветилась с беспощадной яркостью. Что помещики? Что капиталисты? Что профессора? Помещики -- в Лондоне. Капиталисты -- в наркомторге. Профессора -- в академии. Без вилл и автомобилей, но живут. А вот все эти безымянные мальчики и девочки? О них мы должны были помнить прежде всего, ибо они -- будущее нашей страны. А вот, не вспомнили. И вот на костях этого маленького скелетика, миллионов таких скелетиков, будет строиться социалистический рай. Вспомнился карамазовский вопрос о билете в жизнь. Нет, ежели бы им и удалось построить этот рай, на этих скелетиках, я такого рая не хочу. Вспомнилась и фотография Ленина в позе Христа, окруженного детьми: «Не мешайте детям приходить ко мне». Какая подлость! Какая лицемерная подлость!
И вот, много вещей видал я на советских просторах; вещей, намного хуже этой девочки с кастрюлей льда. И многое как-то уже забывается. А девочка не забудется никогда. Она для меня стала каким-то символом. Символом того, что сделалось с Россией."

For me personally, the most difficult part of his personality was inconsistency of his believes and ideas and somewhat infantile philosophizing about a broad range of issues. It is already recognizable in “Россия в концлагере,” but I also read two of his publicistic books (which are just collections of different essays, actually): “Диктатура импотентов” and “Диктатура сволочи” — where these problems are especially evident. There are so many things which you agree with, a lot more — which you are not agree with, and the whole interlacing of these and those ideas and reflections looks like a crazy mesh. (No, he does not look like a crazy person for me, he was very sensible, in my opinion, but his reflections about different things could be only “thumbed through,” not read).

For example, it's very hard for me to understand how he could be so fair about Эстония, Польша, Финляндия, and so stupid about Ukraine.

He writes about Польша:

"При Екатерине Второй было совершенно величайшее внешнеполитическое преступление русской истории. Живое тело польской нации было разорвано на три части и поделено между Россией, Пруссией и Австрией. Нужно, впрочем, внести существенную поправку: при первом разделе Россия не взяла ни одного клочка чисто польских областей. Но все-таки Польша была поделена, порабощена, большая ее часть попала Пруссии. Руками мелкой немецкой принцессы, уголовным путем вознесенной на престол Российской империи, было положено начало прусскому могуществу.
(...)
Пример Екатерины и Польши я беру как самый черный пример русской военной истории, все-таки до сих пор самой успешной в мире.
(...)
Для невежливого обращения с Польшей у России были достаточные исторические основания. Но и раздел Польши и дальнейшие попытки ее русификации относятся к числу самых черных дел самой воинственной в мире истории — русской истории.
(...)
Русская политика наделала много ошибок, промахов и даже преступлений: раздел и попытки русификации Польши были преступлением."

He recognizes the right of Эстония for its own nation:

"На европейских территориях есть, например, Эстония с ее миллионом населения. Тысячу лет жила под чужим государственным владычеством — немецким, датским, шведским, а потом русским — страна, которая не имеет никаких шансов на собственную культуру и самостоятельность, накопила тысячелетнее раздражение и пыталась излить его и на немцев, и на шведов, и на русских. На этих территориях достаточно горючего материала и для резни, и для ненависти."

But he does not understand that occupation and russification of Ukraine was THE SAME crime and violence, and he does not recognize any right of Ukraine for its own nation:

"Я не питаю решительно никаких симпатий к нелепому племени украинских сепаратистов, но сидя в одесской тюрьме и ожидая расстрела, я в щелку тюремных ворот смотрел на целую колонну сепаратистской молодежи, которой солдаты ВЧК (позднейшее ОГПУ, потом НКВД, теперь МВД) проволокой связывали за спиной руки перед отправкой этих двух-трех сотен юношей и девушек, почти мальчиков и девочек, на расстрел. Царское правительство боролось и с социалистами, и с сепаратистами, но все-таки не такими методами. Однако и социалисты, и сепаратисты были для меня врагами."

---

"Из окон нашей камеры была видна улица. Однажды на ней появился не один, а целых три грузовика, окруженные целым эскадроном кавалерии. Минуты проходили особенно тяжело. Но вестник смерти не появлялся. Нас выпустили на прогулку во двор, огороженный от входного двора тюрьмы воротами из проржавленного волнистого железа. В железе были дыры. Я посмотрел.
В полном и абсолютном молчании там стояла выстроенная прямоугольником толпа молодежи человек 80. Выяснилось впоследствии по спискам расстрелянных, оказалось 83 человека. Большинство было в пестрых украинских рубахах, девчата были в лентах и монистах. Это была украинская просвита, захваченная на какой-то «вечорнице». Самым страшным в этой толпе было ее полное молчание. Ни звука, ни всхлипывания. Толпу окружало десятков шесть чекистов, стоявших у стен двора с наганами к прочим в руках. К завтрашнему утру эти только что начинающие жить юноши и девушки превратятся в груду человечьего мяса. Перед глазами пошли красные круги."

And this long night discussion with профессор Бутько about Ukraine and his (Солоневич's) opinions about "украинская самостийность"... Ugh, it is very painful to read at some places.

I had a lot of protests concerning the tendency of Солоневич to "generalize" very different ideas, his attempts (quite childish) to reduce very heterogeneous processes to a common denominator. But it is a long story. However, his generalizations are very true when he compares Nazi Germany and Soviet Russia, and, I suppose, could cause a real sensation, had they not been surrounded by so many different irrelevant reflections.

[Piotr · Rating 5 out of 5]

This Solzhenitsyn predecessor is largely forgotten, and undeservedly. Born early enough to remember pre-revolutionary Russia, Ivan Solonevich wrote his testimony before the horrors of the Second World War, when Soviet GULAG was undoubtedly the worst hell ever created by human beings.
It's not only a memoir of his incarceration and escape, but a description of the Soviet experience by an insider with unique personal history that allowed him to see many faces of communist Russia - from positions of power to the worst parts of the GULAG system.
Economic ineffectiveness, pointless bureaucracy, every day brutality of functionaries and their desperate victims alike, helplessness of homeless children of murdered or imprisoned parents. Illusion of progress build on bones of enslaved population. We have a picture of Russia as one big prison camp, where difference between freedom and imprisonment is illusive, for common people and party functionaries alike.
Solzhenitsyn is a better writer, but Solonevich lets us see the system at its earlier stage and is definitely worth reading.

[piktuda · Rating 5 out of 5]

Прекрасный слог, я наслаждался каждым абзацем. Автор пишет о себе в лагере так, как не пишут лучшие мери-сьюшные писатели на планете. Впрочем, правдивость его рассказов подтверждается простым фактом - он таки сбежал и сбежал не один, как и обещал.

В целом книга написана так, что, когда читаешь, посмеиваешься, а потом, когда осознаешь эти эпизоды и события, становится страшно. Причем страшно не только за прошедшие мучения наших соотечественников, а за то, что, по-моему, многие с радостью бы это повторили - дай волю, т.е. "сволочь" по-Солоневичу, никуда из России не девалась.

[Anton Shevtsov · Rating 5 out of 5]

То что пережили братья Солоневичи в первые годы Советской власти написано очень живым и чистым русским языком. Великолепная книга раскрывающая изнутри гниль советского строя в самом его зарождении. Для пытливого ума сразу же возникнут определенные параллели с текущим строем в сегодняшней России. Показуха, репрессии, преследование инакомыслящих, тотальное невежество, восхождение идиотов и прочее прочее прочее. Очень и очень рекомендую! Очень хорошая книга, Солоневич стоит в одном ряду с Иваном Ильиным - они лучшие в истории русской эмиграции начала 20 века.

[Piotr · Rating 4 out of 5]

Wyjątkowa książka w swoim przekazie. Autor nie tyle chciał ukazać obozowe życie (co niewątpliwie też się jemu udało) jak obnażyć bezsensowność i upadek sowieckiej Rosji i idei za nią stojącej.
Głupota i mechanizmy jakimi ten kraj się rządził w tamtym czasie nic nie może oddać lepiej jak te kilkaset stron. Polecam.

[Michael Sazonov · Rating 3 out of 5]

Очень атмосферная и детальная книжка.