Proza - Prose

by Osip Mandelstam, Осип Мандельштам

The description for this book, The Prose of Osip Mandelstam, will be forthcoming.

179 pages, Paperback

First published January 1, 1965

About the author

Osip Emilyevich Mandelstam (also spelled Osip Mandelshtam, Ossip Mandelstamm) (Russian: Осип Эмильевич Мандельштам) was a Russian poet and essayist who lived in Russia during and after its revolution and the rise of the Soviet Union. He was one of the foremost members of the Acmeist school of poets. He was arrested by Joseph Stalin's government during the repression of the 1930s and sent into internal exile with his wife Nadezhda. Given a reprieve of sorts, they moved to Voronezh in southwestern Russia. In 1938 Mandelstam was arrested again and sentenced to a camp in Siberia. He died that year at a transit camp.

Reviews

[AiK · Rating 3 out of 5]

«Шум времени» – это сладостные воспоминания детства, с которым будущему поэту повезло (вообще, очень похоже на первые главы Набоковского «Другие берега» - та же неизбывная тоска об утраченном рае). И это несмотря на то, что 1890-е годы он сам называл «глухими годами», символом которых для него стали буфы дамских рукавов и жизнь, вращающаяся вокруг вокзала в Павловске. Семья его была благополучна, и круглый год жила в российском полу-Версале, старушечьем, благодаря обилию вдов сановников, городе, на зимней даче. Это была эпоха толстых журналов, походивших на энциклопедии, составлявших фундаментальный фонд мещанских библиотек. Мандельштам не рассказывает, как они перебрались в Петербург. Играть ходили в Летний сад, куда пускали только хорошо одетых горожан – никаких сапог или картузов. Соответственно, дети приглашали друг друга играть, только сделав книксен или шаркнув ножкой: «Девочка (или мальчик), не хотите ли сыграть в такую-то игру?» . Какая уж там игра. Это детское одиночество создавало предпосылки для созерцательности, впитывание впечатлений и образов. Он с неподдельным детским восторгом вспоминает, как он с нянькой наблюдал муштру морских гвардейцев у казарм гвардейского экипажа, проезд царя, подготовку парада на Марсовом поле. Его жажда зрелищ утолялась имперским великолепием столицы и царского двора. Но как он сам признает, его восторги по поводу «полицейской эстетики и военщины» звучат диссонансом с «кухонным чадом средне-мещанской квартиры». Он с теплотой вспоминает родителей. домашнюю библиотеку, годы в Тенишевском училище – пафосном учебном заведении, где учились отпрыски богатых семейств наряду с одаренными детьми. Мандельштам дает противоречивую оценку эпохи своего отрочества – бунты студенчества, рост народного недовольства, но при всем при этом его позиция – созерцательная. Вся его судьба была крайне противоречивой – он признал Советскую власть и был признан ею, активно публиковался, но в какой-то момент написал критикующие Сталина стихи, что было самоубийственным.
«Египетская марка» хороша в своем абсурдно-бредовом словесном великолепии. Это образец изящной словесности в самом прямом значении слова. Проза Мандельштама именно изящна, она метафорична, образна, выразительна, богата смыслами и символами. Фабула разорвана, мельтешение аллюзий, реминисценций, эпизодов затрудняют понимание, но красивы в своей поэзии в прозе.
«Утро акмеизма» - прекрасный образец теоретических основ данного течения, о важности слова, как архитектурной основы поэзии. «Любите существование вещи больше самой вещи и свое бытие больше самих себя -- вот высшая заповедь акмеизма» - сказал поэт своим словом убивший себя. «Способность удивляться -- главная добродетель поэта. Но как же не удивиться тогда плодотворнейшему из законов -- закону тождества? Кто проникся благоговейным удивлением перед этим законом -- тот несомненный поэт. Таким образом, признав суверенитет закона тождества, поэзия получает в пожизненное ленное обладание все сущее без условий и ограничений. Логика есть царство неожиданности. Мыслить логически -- значит непрерывно удивляться. Мы полюбили музыку доказательства. Логическая связь -- для нас не песенка о чижике, а симфония с органом и пением, такая трудная и вдохновенная, что дирижеру приходится напрягать все свои способности, чтобы сдержать исполнителей в повиновении.»

Критические статьи, особенно посвященные современным автору поэзии и поэтам, на мой взгляд, весьма пристрастны. Мандельштам правильно начинает «Утро акмеизма» с призыва о сдержанности: «При огромном эмоциональном волнении, связанном с произведениями искусства, желательно, чтобы разговоры об искусстве отличались величайшей сдержанностью.»
Но при этом, он сам несдержан, его критика желчна, неприглядна и часто необоснованна, а похвалы оскорбительны. Я допускаю, что это могло быть вызвано тем, что многие его современники, поэты и писатели, имели какие-то трения (например, Сергей Аверинцев в статье «Так почему же все-таки Мандельштам», приводит письмо Ходасевича С.Парнок, в котором говорит, что какой же Мандельштам поэт?), либо невысказанные при жизни, но очевидно чувствовавшиеся оценки (в той же статье Аверинцев говорит об оторопи Ахматовой в 1963 году перед каноническим преклонением к Мандельштаму более поздних поэтов), а кто-то находил его стихи «смешноватыми». Справедливости ради отмечу, что и Ходасевич в своем «Некрополе» весьма и весьма пристрастен, хотя и менее желчен.
Аверинцев по понятным причинам больше анализирует поэзию Мандельштама, но в части прозы, и именно в контексте взаимоотношений с соратниками по поэтическому цеху делает очень точный вывод, который лучше и не скажешь:
«Автобиографическая проза — порождение того самого удушья, которое ретроспективно отметит потом лирика: депрессивного перерыва, промежутка. В нее как раз уходит все то, чему сопротивляется и что отторгает от себя мандельштамовский стих. Это не продолжение поэзии другими средствами, а отсасывание из открывшихся ран поэзии смертельных для нее ядов.» Именно так, в своих критических статьях Мандельштам зализывает раны, прямо или нечаянно нанесенные ему. Поэтому этот яд отравляет его критические статьи, этот яд – отсосанный, он вторичный по природе, от, может даже, детской обиженности. Ну как можно назвать «Двенадцать» Блока частушками? Любой школьник на экзамене даст ответ по ритмической форме стихотворения и творческому замыслу. А как Вам похвала Ахматовой: « Сочетание тончайшего психологизма (школа Анненского) с песенным ладом поражает в стихах Ахматовой наш слух, привыкший с понятием песни связывать некоторую душевную элементарность, если не бедность.» ? Вроде похвала. Вообще, он женщин-поэтесс не жалует, называет их «пришибленными метафорой» и это в то время, когда именно женская поэзия достигла небывалых высот, когда в полной мере раскрылись таланты Анна Ахматовой, Марины Цветаевой (обвинил в безвкусице и исторической фальши), Зинаиды Гиппиус.

Сергей Аверинцев в другой своей статье «Судьба и весть Осипа Мандельштама» верно замечает:
«…может быть, будут люди, которых Мандельштам просто раздражает; что же, в его мысли, в его поэзии, во всем его облике и впрямь есть нечто царапающее, задевающее за живое, принуждающее к выбору между преданностью, которая простит все, и нелюбовью, которая не примет ничего.». Далее он поясняет: «... на одном полюсе творится либерально-гражданственная легенда о поэте, чуть ли не главной заслугой которого оказывается обличение сталинизма; на другом, как у Г. Фрейдина, все гражданские мотивы мандельштамовской поэзии без остатка сводятся к игре, к "театру для самого себя", к инсценировке импровизируемой мистерии на тему обреченности избранника. … Одни интерпретаторы склонны априорно ожидать от поэта в каждой строке чудес эрудиции, другие, напротив, (с. 192) ссылаются на отложившиеся в анекдоты отголоски пересудов о пробелах в его познаниях, задают провокационные вопросы, вроде такого, например: а дочитал ли он до конца хоть "Федру" Расина, ту "знаменитую "Федру"" - "Я не увижу знаменитой "Федры"...", - которую возвел в ранг одного из абсолютных ориентиров вкуса и нескончаемыми аллюзиями на которую в таком изобилии насыщал свои стихи и прозу? Ну, положим, именно этот вопрос основан на довольно простеньком недоразумении (5) ; однако в целом осциллирование образа Мандельштама между фигурой умника-историософа, вложившего в хитрые шифры метафорики страх как много премудрости (например, у немецкого исследователя Р. Дутли), и фигурой идиотического невежды, не способного заинтересоваться ничем, кроме капризов сюрреалистического воображения, которое отдано в безраздельную власть самых случайных созвучий, - очень характерно.»
Ни прибавить не убавить – поляризация оценок имеет место быть и имеет право быть. Я придерживаюсь средней оценки – признаю достоинства и знаю недостатки, не все из которых здесь изложены.

[Richard Thompson · Rating 5 out of 5]

When I was studying Russian in college, my professors considered Osip Mandelstam to be the greatest Russian poet of the Twentieth Century. I remember that at the time I found his work dense and difficult. In the universe of Russian poets, I was for Pushkin with his effortless clarity and beauty, and if I had to pick a modern poet it would have been Blok, never Mandelstam. But after recently reading the story of Mandelstam's death in Shalamov's "Kolyma Tales," I thought that I should give Mandelstam another chance, and, my Russian not being what it once was, I thought that it might be wiser to look for his prose works rather than poetry, since prose translates a bit better. I was delighted to find this slim volume of three stories, which completely redeemed Mandelstam for me. "The Noise of Time" is a brilliant short autobiographical work that I can only compare to Nabokov's "Speak Memory" in its astutely observed child's view of Russia on the eve of the revolution. "Theodosia" continues in a similar vein, describing a Baltic seaside town controlled by the Whites near the end of the Civil War. Finally, "The Egyptian Stamp" is the most brilliant and difficult piece. This story is a modern reinvention of Gogol's "Nose" and "Overcoat" in the style of James Joyce. It isn't an easy read, but it is filled with rewarding tidbits, and I sense that it would yield up a lot more treasure on a second or third reading. This is not for everyone, but for the right audience it is hard to beat.

[David Lumpkin · Rating 5 out of 5]

This book has a very long introductory essay by Clarence Brown. Wanting to get into Mandelstam, I skipped it. However, over half way through, began reading it and found it invaluable. It answered many of the questions that I had developed as I read the book.

The book is interesting, Mandalstam's writing is singular and noteworthy. Understanding evens in his life, help the reader to understand his writing. Also, his only fictitious prose, The Egyptian Stamp, is included and holds parallels with other important Russian writers. Brown's explanations are invaluable. Brown describes Mandalstam's writing style as surreal. Understanding this helps pull his prose together.