What do you think?
Rate this book
Зависть. Три Толстяка. Воспоминания. Рассказы
"Королем метафор" называли Юрия Карловича Олешу (1899-1960) писатели-современники. Проза писателя искрится блестящими образами и афоризмами, чуть ли не каждый абзац по емкости и законченности равноценен новелле.
Знаменитый роман "Три Толстяка" стал визитной карточкой писателя.
Роман "Зависть" - вершина творчества Ю. Олеши и, безусловно, одна из жемчужин русской литературы ХХ века. В сборник включена книга "Ни дня без строчки" - дневниковые записи, являющиеся, по сути, тонкой и глубокой эссеистикой изощренного стилиста и чуткого человека, а также рассказы, не только издаваемые, но и давно ставшие библиографической редкостью.
Знаменитый роман "Три Толстяка" стал визитной карточкой писателя.
Роман "Зависть" - вершина творчества Ю. Олеши и, безусловно, одна из жемчужин русской литературы ХХ века. В сборник включена книга "Ни дня без строчки" - дневниковые записи, являющиеся, по сути, тонкой и глубокой эссеистикой изощренного стилиста и чуткого человека, а также рассказы, не только издаваемые, но и давно ставшие библиографической редкостью.
- GenresRussia
704 pages, Hardcover
First published January 1, 2012
About the author
Yury Olesha
53 books67 followersYury Karlovich Olesha (Russian/Ukraine: Юрий Олеша or Юрий Карлович Олеша), Soviet author of fiction, plays and satires best known for his 1927 novel Envy (Russian: Зависть). He is considered one of the greatest Russian novelists of the 20th century, one of the few to have succeeded in writing works of lasting artistic value despite the stifling censorship of the era. His works are delicate balancing-acts that superficially send pro-Communist messages but reveal far greater subtlety and richness upon a deeper reading. Sometimes, he is grouped with his friends Ilf and Petrov, Isaac Babel, and Sigismund Krzhizhanovsky into the Odessa School of Writers.
Ratings & Reviews
Friends & Following
Create a free account to discover what your friends think of this book!
Community Reviews
Displaying 1 - 2 of 2 reviews
July 11, 2026
The Poetics of Decay
"Envy" is a recognized masterpiece; challenging its genius is a thankless and pointless task. Everyone who is anyone has admired its merciless psychological depth, vivid metaphors, and modernist innovation. The first sentence, "He sings in the closet in the morning," ranks among the greatest opening lines in world literature, alongside Tolstoy's "All Happy Families..." and Melville's "Call Me Ishmael," while the famous "You rustled past me like a branch full of flowers and leaves" has been hacked to the point of transforming high poetry into the most vulgar r-romanticism. And how I dislike this book!
So much so that, having read it for the first time, I quickly forgot about it. I hate its excessive metaphoricality, which Yuri Olesha, a hundred years later, infected young Russian writers of the 2020s—every second person has a garden of ornate vineyards—and what's the point if you can just churn out metaphors for miles? I loathe the novel's principal character, Nikolai Kavalerov, whose name, as one of the novel's characters puts it, combines romanticism and vulgarity, and whose behavior is unmistakably reminiscent of Vasilisualy Lokhankin from "The Golden Calf." No wonder. After all, pretty much everyone knows about the author's crush on Valentina Grunseid, who (an inconvenient detail) won his heart at the age of twelve. He saw her as his Suok, and dedicated "Three Fat Men" to her. And he also mouthed the phrase about the branch with flowers and leaves, but nothing goes to waste with a thrifty man.
That same Valentina, who migrated into the novel under her own name. In real life, Valya Grunzaid became the wife of Yevgeny Petrov, who, despite his undeniable friendship with Olesha, couldn't have been overly pleased by the intrusive attentions a family friend paid to his wife. Incidentally, in Varvara Lokhankina's name, only one letter was changed: "Valya-Varya." To connect the dots today, you'd have to be quite knowledgeable, but in the late 1920s, no further explanation was required. And yes, Kavalerov has a lot of the author's qualities, while in the athletic, fit, techno-optimist Volodya Makarov, it's hard not to see the most effective operative of the Odessa criminal group, which is what Petrov was before moving to Moscow.
However, I'm drawn to the comparison between "Kavalerov and Lokhankin," and I'm returning to the novel. The story goes like this: Nikolai Kavalerov, the narrator, is a twenty-seven-year-old young man, an aesthete with a poetic worldview, who acutely feels unwelcome in the new world. Decadence and black roses in sky-blue glasses—and the setting he would have fit in perfectly in the previous decade is gone forever. Today, young people prioritize sports, technical sciences, industrialization, and the joy of creative labor. The hero huddles in a communal apartment; after getting involved in a scandal, he's thrown out of a pub, where he's picked up by Andrei Babichev.
A completely different character, also "from the past," but who has managed to find a place for himself in this new life. A Bolshevik underground fighter since his youth, he's lived abroad and speaks foreign languages, runs the food industry, and is truly passionate about the idea of liberating Soviet women from kitchen slavery. Back then, the idea of ubiquitous factory kitchens, where ordinary people could eat delicious, high-quality food at a price comparable to home cooking, seemed like a salvation. Babichev is working on the project for the first such factory, "Chetvertak," which simultaneously oversees dozens of areas: from vegetable supplies to technologically advanced premium sausage, which will cost only 35 kopecks per kilogram (a tasty and affordable snack option for those with an average salary of 60 rubles).
Kavalerov knows all this because, not content with a one-time rescue, Babichev hired him as a proofreader ("jester," as Nikolai calls it). He lives in Babichev's apartment—temporarily, as Babichev warned, until Volodya, Babichev's adopted son, returns from Murom—and he fiercely hates his savior. He searches for holes and weaknesses in him and, finding none, focuses on Andrey's worthless brother, Ivan, whom he appoints as his Guru.
The lumpen and liar Ivan Babichev, Valya's father, is also a man of subtle mental constitution. He preaches in pubs, hating his brother for shielding his niece from his influence. He claims to have invented "Ophelia"—a kind of embodied idea of a machine, a machine of machines in the Platonic sense, and a self-replicating, self-learning neural network-type unit, if you're talking about Russian. This Ophelia, he claims, will effortlessly undo all of Andrey's work, and will completely destroy his "Chetvertak" at the whistle.
While this pair of idiot aesthetes hatch plans for terrible revenge and world domination, they both find shelter and board with an elderly, overweight widow, with whom they take turns sleeping. Sorry for the spoilers. "Envy" is objectively a masterpiece, though for me it's way out of my comfort zone. I admit you might disagree. In any case, thanks to Vimbo and Grigory Perel for the audio version of the novel.
Поэтика разложения
"Зависть" признанный шедевр, оспаривать гениальность которого неблагодарное занятие и вообще бессмысленно. Все, кто есть кто-то восхитились беспощадной глубиной психологизма, яркой метафоричностью и модернистским новаторством. Первое предложение: "Он поет по утрам в клозете" в топе величайших открывающих фраз мировой литературы, вместе со "Всеми счастливыми семьями..." Толстого и "Зовите меня Исмаил" Мелвилла, а знаменитое: "Вы прошумели мимо меня, как ветвь, полная цветов и листьев" запилено до степени превращения высокой поэтики в пошлейший р-романтизьм. И как же я не люблю эту книгу!
Настолько, что, прочитав впервые, поспешила забыть. Ненавижу ее чрезмерную метафоричность, которой Юрий Олеша заразил, дотянувшись через сто лет, молодых российских прозаиков 2020-х - ну у каждого же второго вертограды изузоренные - и зачем смысл, если можно погонными километрами гнать метафоры. Мне омерзителен personnage principal Николай Кавалеров, в чьем имени, по выражению одного из героев романа, соединились романтика и вульгарность, а в поведении безошибочно опознается Васисуалий Лоханкин из "Золотого теленка". Неудивительно. Примерно все ведь знают о влюбленности автора в Валентину Грюнзайд, которая (не совсем удобная деталь) покорила его сердце двенадцатилетней. Он видел в ней свою Суок, "Трех толстяков" посвятил ей. И фразу про ветку с цветами и листьями тоже говорил ей через рот, но у запасливого человека ничего не пропадает
Ту самую Валентину, которая перекочевала в роман под своим именем. А в жизни Валя Грюнзайд стала женой Евгения Петрова, которого, при бесспорном дружеском расположении к Олеше, не могло сильно радовать назойливое внимание, оказываемое другом семьи жене. К слову, в имени Варвары Лоханкиной, тоже изменена лишь одна буква: "Валя-Варя". Чтобы связать это сегодня, нужно быть достаточно в теме, но в конце двадцатых прошлого века дополнительных объяснений не требовалось. И, да, в Кавалерове очень много от автора, тогда как в спортивном подтянутом технооптимисте Володе Макарове трудно перестать видеть самого результативного опера одесского угро, каковым Петров был до переезда в Москву.
Однако я увлеклась темой сопоставления "Кавалеров-Лоханкин", возвращаюсь к роману. История такая, Николай Кавалеров, герой-рассказчик, молодой человек двадцати семи лет, эстет с поэтическим мировосприятием, остро переживающий невостребованность новым миром. Декадентство и черные розы в бокалах голубого, как небо, аи - антураж, куда он вписался бы идеально в прошлом десятилетии, минул безвозвратно. Сегодня у молодежи в приоритете спорт, технические науки, индустриализация и радость созидательного труда. Герой ютится в коммуналке, ввязавшегося в скандал, еговышвыривают из пивной, где и подбирает Андрей Бабичев.
Совершенно другого типа персонаж, тоже "из прежних", но сумевший в этой новой жизни найти себе место, с юности большевик-подпольщик, жил за границей и владеет языками, руководит пищепромом и по-настоящему увлечен идеей освободить советских женщин от кухонного рабства. Тогда спасением казались идеи повсеместных фабрик-кухонь, где простой человек мог бы поесть вкусной качественной еды по цене, сопоставимой с домашней готовкой. Проект первого такого комбината "Четвертак" в работе у Бабичева, одновременно курирующего десятки направлений: от поставок овощей до технологически прорывной колбасы высшего сорта, которая будет стоить всего 35 копеек за килограмм (вкусный и доступный вариант перекуса при средней зарплате 60 р).
Кавалеров все это знает потому, что, не ограничившись в благодеяниях одноразовым спасением, тот пристроил его у себя корректором ("шутом" - как называет это Николай). Он живет в квартире Бабичева - временно, как предупредил хозяин, до возвращения из Мурома Володи, приемного бабичевского сына - и люто ненавидит спасителя. Ищет в том червоточины и слабости и, не найдя таковых, сосредотачивается на никчемном брате Андрея, Иване, которого назначает своим Гуру.
Люмпен и враль Иван Бабичев, отец Вали, тоже человек тонкой душевной организации. Проповедует по пивным, ненавидит брата, оградившего племянницу от его влияния Утверждает, что изобрел "Офелию" - такую себе овеществленную идею машины, машину машин в платоновом смысле и самовоспроизводящийся самообучаемый по нейросетевому типу агрегат, если с русского на понятный. Эта-де Офелия все труды брата Андрея обнулит играючи, а его "Четвертак" и вовсе разрушит по свистку.
Пока эта пара даунов (зчркнт) эстетов вынашивает планы страшной мести и мирового господства, оба они находят приют и стол у престарелой толстой вдовы, с которой спят по очереди. Простите за спойлеры. "Зависть" объективно шедевр, хотя для меня выход из зоны читательского комфорта. Допускаю, что вы со мной не согласитесь. В любом случае, спасибо Вимбо и Григорию Перелю за аудиоверсию романа.
"Envy" is a recognized masterpiece; challenging its genius is a thankless and pointless task. Everyone who is anyone has admired its merciless psychological depth, vivid metaphors, and modernist innovation. The first sentence, "He sings in the closet in the morning," ranks among the greatest opening lines in world literature, alongside Tolstoy's "All Happy Families..." and Melville's "Call Me Ishmael," while the famous "You rustled past me like a branch full of flowers and leaves" has been hacked to the point of transforming high poetry into the most vulgar r-romanticism. And how I dislike this book!
So much so that, having read it for the first time, I quickly forgot about it. I hate its excessive metaphoricality, which Yuri Olesha, a hundred years later, infected young Russian writers of the 2020s—every second person has a garden of ornate vineyards—and what's the point if you can just churn out metaphors for miles? I loathe the novel's principal character, Nikolai Kavalerov, whose name, as one of the novel's characters puts it, combines romanticism and vulgarity, and whose behavior is unmistakably reminiscent of Vasilisualy Lokhankin from "The Golden Calf." No wonder. After all, pretty much everyone knows about the author's crush on Valentina Grunseid, who (an inconvenient detail) won his heart at the age of twelve. He saw her as his Suok, and dedicated "Three Fat Men" to her. And he also mouthed the phrase about the branch with flowers and leaves, but nothing goes to waste with a thrifty man.
That same Valentina, who migrated into the novel under her own name. In real life, Valya Grunzaid became the wife of Yevgeny Petrov, who, despite his undeniable friendship with Olesha, couldn't have been overly pleased by the intrusive attentions a family friend paid to his wife. Incidentally, in Varvara Lokhankina's name, only one letter was changed: "Valya-Varya." To connect the dots today, you'd have to be quite knowledgeable, but in the late 1920s, no further explanation was required. And yes, Kavalerov has a lot of the author's qualities, while in the athletic, fit, techno-optimist Volodya Makarov, it's hard not to see the most effective operative of the Odessa criminal group, which is what Petrov was before moving to Moscow.
However, I'm drawn to the comparison between "Kavalerov and Lokhankin," and I'm returning to the novel. The story goes like this: Nikolai Kavalerov, the narrator, is a twenty-seven-year-old young man, an aesthete with a poetic worldview, who acutely feels unwelcome in the new world. Decadence and black roses in sky-blue glasses—and the setting he would have fit in perfectly in the previous decade is gone forever. Today, young people prioritize sports, technical sciences, industrialization, and the joy of creative labor. The hero huddles in a communal apartment; after getting involved in a scandal, he's thrown out of a pub, where he's picked up by Andrei Babichev.
A completely different character, also "from the past," but who has managed to find a place for himself in this new life. A Bolshevik underground fighter since his youth, he's lived abroad and speaks foreign languages, runs the food industry, and is truly passionate about the idea of liberating Soviet women from kitchen slavery. Back then, the idea of ubiquitous factory kitchens, where ordinary people could eat delicious, high-quality food at a price comparable to home cooking, seemed like a salvation. Babichev is working on the project for the first such factory, "Chetvertak," which simultaneously oversees dozens of areas: from vegetable supplies to technologically advanced premium sausage, which will cost only 35 kopecks per kilogram (a tasty and affordable snack option for those with an average salary of 60 rubles).
Kavalerov knows all this because, not content with a one-time rescue, Babichev hired him as a proofreader ("jester," as Nikolai calls it). He lives in Babichev's apartment—temporarily, as Babichev warned, until Volodya, Babichev's adopted son, returns from Murom—and he fiercely hates his savior. He searches for holes and weaknesses in him and, finding none, focuses on Andrey's worthless brother, Ivan, whom he appoints as his Guru.
The lumpen and liar Ivan Babichev, Valya's father, is also a man of subtle mental constitution. He preaches in pubs, hating his brother for shielding his niece from his influence. He claims to have invented "Ophelia"—a kind of embodied idea of a machine, a machine of machines in the Platonic sense, and a self-replicating, self-learning neural network-type unit, if you're talking about Russian. This Ophelia, he claims, will effortlessly undo all of Andrey's work, and will completely destroy his "Chetvertak" at the whistle.
While this pair of idiot aesthetes hatch plans for terrible revenge and world domination, they both find shelter and board with an elderly, overweight widow, with whom they take turns sleeping. Sorry for the spoilers. "Envy" is objectively a masterpiece, though for me it's way out of my comfort zone. I admit you might disagree. In any case, thanks to Vimbo and Grigory Perel for the audio version of the novel.
Поэтика разложения
"Зависть" признанный шедевр, оспаривать гениальность которого неблагодарное занятие и вообще бессмысленно. Все, кто есть кто-то восхитились беспощадной глубиной психологизма, яркой метафоричностью и модернистским новаторством. Первое предложение: "Он поет по утрам в клозете" в топе величайших открывающих фраз мировой литературы, вместе со "Всеми счастливыми семьями..." Толстого и "Зовите меня Исмаил" Мелвилла, а знаменитое: "Вы прошумели мимо меня, как ветвь, полная цветов и листьев" запилено до степени превращения высокой поэтики в пошлейший р-романтизьм. И как же я не люблю эту книгу!
Настолько, что, прочитав впервые, поспешила забыть. Ненавижу ее чрезмерную метафоричность, которой Юрий Олеша заразил, дотянувшись через сто лет, молодых российских прозаиков 2020-х - ну у каждого же второго вертограды изузоренные - и зачем смысл, если можно погонными километрами гнать метафоры. Мне омерзителен personnage principal Николай Кавалеров, в чьем имени, по выражению одного из героев романа, соединились романтика и вульгарность, а в поведении безошибочно опознается Васисуалий Лоханкин из "Золотого теленка". Неудивительно. Примерно все ведь знают о влюбленности автора в Валентину Грюнзайд, которая (не совсем удобная деталь) покорила его сердце двенадцатилетней. Он видел в ней свою Суок, "Трех толстяков" посвятил ей. И фразу про ветку с цветами и листьями тоже говорил ей через рот, но у запасливого человека ничего не пропадает
Ту самую Валентину, которая перекочевала в роман под своим именем. А в жизни Валя Грюнзайд стала женой Евгения Петрова, которого, при бесспорном дружеском расположении к Олеше, не могло сильно радовать назойливое внимание, оказываемое другом семьи жене. К слову, в имени Варвары Лоханкиной, тоже изменена лишь одна буква: "Валя-Варя". Чтобы связать это сегодня, нужно быть достаточно в теме, но в конце двадцатых прошлого века дополнительных объяснений не требовалось. И, да, в Кавалерове очень много от автора, тогда как в спортивном подтянутом технооптимисте Володе Макарове трудно перестать видеть самого результативного опера одесского угро, каковым Петров был до переезда в Москву.
Однако я увлеклась темой сопоставления "Кавалеров-Лоханкин", возвращаюсь к роману. История такая, Николай Кавалеров, герой-рассказчик, молодой человек двадцати семи лет, эстет с поэтическим мировосприятием, остро переживающий невостребованность новым миром. Декадентство и черные розы в бокалах голубого, как небо, аи - антураж, куда он вписался бы идеально в прошлом десятилетии, минул безвозвратно. Сегодня у молодежи в приоритете спорт, технические науки, индустриализация и радость созидательного труда. Герой ютится в коммуналке, ввязавшегося в скандал, еговышвыривают из пивной, где и подбирает Андрей Бабичев.
Совершенно другого типа персонаж, тоже "из прежних", но сумевший в этой новой жизни найти себе место, с юности большевик-подпольщик, жил за границей и владеет языками, руководит пищепромом и по-настоящему увлечен идеей освободить советских женщин от кухонного рабства. Тогда спасением казались идеи повсеместных фабрик-кухонь, где простой человек мог бы поесть вкусной качественной еды по цене, сопоставимой с домашней готовкой. Проект первого такого комбината "Четвертак" в работе у Бабичева, одновременно курирующего десятки направлений: от поставок овощей до технологически прорывной колбасы высшего сорта, которая будет стоить всего 35 копеек за килограмм (вкусный и доступный вариант перекуса при средней зарплате 60 р).
Кавалеров все это знает потому, что, не ограничившись в благодеяниях одноразовым спасением, тот пристроил его у себя корректором ("шутом" - как называет это Николай). Он живет в квартире Бабичева - временно, как предупредил хозяин, до возвращения из Мурома Володи, приемного бабичевского сына - и люто ненавидит спасителя. Ищет в том червоточины и слабости и, не найдя таковых, сосредотачивается на никчемном брате Андрея, Иване, которого назначает своим Гуру.
Люмпен и враль Иван Бабичев, отец Вали, тоже человек тонкой душевной организации. Проповедует по пивным, ненавидит брата, оградившего племянницу от его влияния Утверждает, что изобрел "Офелию" - такую себе овеществленную идею машины, машину машин в платоновом смысле и самовоспроизводящийся самообучаемый по нейросетевому типу агрегат, если с русского на понятный. Эта-де Офелия все труды брата Андрея обнулит играючи, а его "Четвертак" и вовсе разрушит по свистку.
Пока эта пара даунов (зчркнт) эстетов вынашивает планы страшной мести и мирового господства, оба они находят приют и стол у престарелой толстой вдовы, с которой спят по очереди. Простите за спойлеры. "Зависть" объективно шедевр, хотя для меня выход из зоны читательского комфорта. Допускаю, что вы со мной не согласитесь. В любом случае, спасибо Вимбо и Григорию Перелю за аудиоверсию романа.
January 8, 2014
Зависть - Envy is a fantastic novella. It is at once hilarious, poetic, face-paced and philosophical. The action centers around a young poet-drunk who finds himself in the apartment of the director of moscow cafeterias who is spearheading the invention of a new kind of sausage. A war of ideas ensues between the young poet (representing dying, mawkish 19th century values) and the director (representing the Soviet ideals of the new man). The young poet strikes up an alliance with the director's yarn-spinning brother and hatch a plot to rescue the brother's daughter, a young komsomol gir, and marry her off to the poet. If that doesn't sell you on the novel, perhaps the first lines will: "Mornings he sings on the toilet..." A tough read in Russian, lots of archaic vocabulary and poetic syntax, but well worth it if you have the translation nearby.
Displaying 1 - 2 of 2 reviews