What do you think?
Rate this book
Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии
Aleksandr Vasil'evich Chayanov (17 yanvarya 1888, Moskva 3 oktyabrya 1937?) rossijskij ekonomist, sotsiolog, sotsial'nyj antropolog, mezhdunarodno priznannyj osnovatel' mezhdistsiplinarnogo krest'yanovedeniya; pisatel'-fantast i utopist. Avtor termina "moral'naya ekonomika."
46 pages, Paperback
First published January 1, 1920
4 people are currently reading
57 people want to read
About the author
Alexander V. Chayanov
17 books9 followersAlexander V. Chayanov (Russian: Александр Васильевич Чаянов) (1888-October 3, 1937) was a Soviet agrarian economist and scholar of rural sociology.
He was a proponent of agricultural cooperation, but was skeptical with respect to the indiscriminate introduction of large-scale farms. Chayanov's skepticism was rooted in the idea that households, especially peasant households which practice subsistence farming, will tend to produce only the amount of food that they need to survive. He believed that the Soviet government would find it difficult to force these households to cooperate and produce a surplus. These views were sharply criticized by Stalin as "defence of the kulaks". However, Chayanov was ultimately shown to be right about the problems with Soviet agricultural planning.
In 1930 Chayanov was arrested in the "Case of the Labour Peasant Party" (Трудовая крестьянская партия), fabricated by the NKVD. The name of the party was taken from a science fiction book written by Chayanov in the 1920s. The process was intended to be a show trial, but it fell apart, due to the strong will of the defendants. Nevertheless on a secret trial in 1932 Chayanov was sentenced to 5 years in Kazakhstan labor camps. On October 3, 1937 Chayanov was arrested again, tried and shot the same day.
His wife was repressed as well and spent 18 years in labor camps. Chayanov was rehabilitated in 1987.
Chayanov's major works, Peasant Farm Organization (originally published in Russian in 1925) and On the Theory of Non-Capitalist Economic Systems were first translated into English in 1966. Chayanov's theory of the peasant household influenced economic anthropology. The substantivist Marshall Sahlins drew on Chayanov in his theory of the domestic mode of production, but later authors have argued that Chayanov's use of neo-classical economics supports a formalist position.
His book Puteshestvie moego brata Alekseia v stranu krest’ianskoi utopii [My brother Alexei's journey into the land of peasant utopia] (Moskva: Gosizdat, 1920) predicted a rapid transfer of power into peasant hands; its hero wakes up in 1984, "in a country where the village has conquered the city, where handicraft cooperatives have replaced industry." Like Evgeny Zamyatin's We, it contains theosophical elements.
He was a proponent of agricultural cooperation, but was skeptical with respect to the indiscriminate introduction of large-scale farms. Chayanov's skepticism was rooted in the idea that households, especially peasant households which practice subsistence farming, will tend to produce only the amount of food that they need to survive. He believed that the Soviet government would find it difficult to force these households to cooperate and produce a surplus. These views were sharply criticized by Stalin as "defence of the kulaks". However, Chayanov was ultimately shown to be right about the problems with Soviet agricultural planning.
In 1930 Chayanov was arrested in the "Case of the Labour Peasant Party" (Трудовая крестьянская партия), fabricated by the NKVD. The name of the party was taken from a science fiction book written by Chayanov in the 1920s. The process was intended to be a show trial, but it fell apart, due to the strong will of the defendants. Nevertheless on a secret trial in 1932 Chayanov was sentenced to 5 years in Kazakhstan labor camps. On October 3, 1937 Chayanov was arrested again, tried and shot the same day.
His wife was repressed as well and spent 18 years in labor camps. Chayanov was rehabilitated in 1987.
Chayanov's major works, Peasant Farm Organization (originally published in Russian in 1925) and On the Theory of Non-Capitalist Economic Systems were first translated into English in 1966. Chayanov's theory of the peasant household influenced economic anthropology. The substantivist Marshall Sahlins drew on Chayanov in his theory of the domestic mode of production, but later authors have argued that Chayanov's use of neo-classical economics supports a formalist position.
His book Puteshestvie moego brata Alekseia v stranu krest’ianskoi utopii [My brother Alexei's journey into the land of peasant utopia] (Moskva: Gosizdat, 1920) predicted a rapid transfer of power into peasant hands; its hero wakes up in 1984, "in a country where the village has conquered the city, where handicraft cooperatives have replaced industry." Like Evgeny Zamyatin's We, it contains theosophical elements.
Ratings & Reviews
Friends & Following
Create a free account to discover what your friends think of this book!
Community Reviews
Displaying 1 - 3 of 3 reviews
August 29, 2022
Чаянов! Опираясь, видимо, на свое понимание крестьянской экономики как неинтенсифицируемой, Чаянов аж в 1920 году пишет историю будущего, в котором в России всего через 12 лет снова произойдет революция, на этот раз крестьянская, ставшая классовым ответом на коллективизацию. В новой крестьянской советской России царит Илличевский анти-индустриализм: промышленность не аннулирована, но перестала быть ориентиром для всей экономической деятельности, и в первую очередь для сельского хозяйства. Так Чаянов пишет манифест против индустриального сельского хозяйства за сто лет (!) до сегодняшнего дня. Сельское хозяйство (экономически) чрезвычайно трудоемко - проводники брата Алексея по утопии объясняют, что люди ухаживают за каждым колоском, что слегка перекликается с критикой высокомодернистского подхода к сельскому хозяйству у Скотта (по которому машины маргинализуют выращивание малины и прочих "ручных" культур).
Что касается координации экономической деятельности, планирование явно отброшено, и хотя товарно-денежные отношения процветают, нет ни накопления капитала (что становится некоторой проблемой для утопической страны), ни рыночной конкуренции - скорее Чаянов намекает на анархо-синдикализм.
В значительной степени Чаянова, очевидно, волнует, как может выглядеть сельская модерность в социально-культурном смысле - про картины речь идет в двести раз чаще чем про капусту и овёс. Крестьянское правительство запретило и демонтировало города (об этом ниже) как места сосредоточения постоянных жителей и производств, но развило города как места регулярных приливов и отливов людей ради праздников, спектаклей, выставок и т.д. Такой взгляд на город поразительно (или не так уж поразительно) совпадает с "доисторическими" городами охотников и собирателей, описываемыми Гребером и Венгроу в Dawn of Everything.
При этом сама отмена городов произошла в ходе не рационально-утопического, а политического процесса. “Как вам известно, развитие государственных форм идёт не логическим, а историческим путём", говорит собеседник брата Алесея с мутной, масонско-авангардистской политической ролью в своем обществе. Говоря в энгельсовских терминах, Чаянов в своей книге про утопию во многом остается "научным", а не "утопическим" социалистом: большие города запрещены и сжаты не потому, что так абстрактно "лучше" и даже не потому, что в крестьянской утопии не сделано упора на занятость в обрабатывающей промышленности, а бюрократия (в широком смысле) крайне малочисленна, а потому, видимо, что (некрестьянские) социалисты эксплуатировали сконцентрированность городского населения в уличной политике, в ущерб интересам рассеянного, но гораздо более многочисленного сельского населения, и однажды взяв над ними верх, крестьянские партии решили уничтожить этот фактор структурной власти. Так собеседник брата Алексея прямо заявляет: “В 1934 году, когда власть оказалась прочно в руках крестьянских партий, правительство Митрофанова, убедившись на многолетней практике, какую опасность представляют для демократического режима огромные скопления городского населения, решилось на революционную меру и провело на Съезде Советов ... декрет об уничтожении городов свыше 20000 жителей."
Так вот, что касается сельской модерности, Чаянов здесь наиболее сильно эпатирует революционного читателя, и предлагает эстетический и (как часто говорят) "социальный" консерватизм. Футуризм, кубизм и проч признаны увлечениями бурных лет – торжествует неореализм, все сходят с ума от Канона и искусства прошлых эпох - от "голландцев" до Пушкина. Частушки, гармонь, пряники и караси в сметане - Чаянов прямо настаивает на том, что все это должно остаться неизменным (одна из главных героинь, Параскева, готовит по "русской поварне" 1818 года), прям-таки готовясь записаться в немонархические любимцы иных русских "культурных националистов", тем более что на геополитическом уровне мир поделен между пятью "замкнутыми народнохозяйственными системами", одна из которых - "русская". И наконец, к слову о готовящих Параскевах, батя-Чаянов посылает максимально недвусмысленные сигналы и пишет про одну из глав "убеждающая ... в том, что семья есть семья и всегда семьёй останется”.
Эта глава, кстати, несмотря на обещание "убеждать" не содержит никаких полемических диалогов, а только сцены бегающей ребятни и игры на клавесине с пением "романса Александрова на слова Державина". Общественный прогресс вообще здесь представляется Чаяновым как явление количественное, а не качественное: “Вся разница в том, что тогда этой жизнью жили единицы, теперь живут десятки тысяч, в будущем, надеюсь, будут жить миллионы”, сообщает нам собеседник Алексея Кремнёва.
В итоге книга оказывается в противоречивых отношениях с реальным фарватером советской истории. В политическом и экономическом отношении Чаянов идет в перпендикулярном, "еретическом" направлении, в чем-то, кстати, оказываясь гораздо ближе к Марксу чем условный Ленин, – как мы теперь знаем как из раннего "гуманистического" Маркса (отсюда анти-индустриализм), так и из, наоборот, позднего Маркса, отрицавшего стейджистский подход к социалистической стратегии в России. Но в социально-культурном плане "путешествие" явно предвосхищает неотрадиционализм сталинской эпохи, когда все современные книге радикальные культурные тенденции, претящие Чаянову, были отброшены. Исключением является национальный вопрос - здесь книга и политически, и культурно намекает на свое вхождение в фарватер сталинского нарождающегося шовинизма и этнической политики.
Чего, однако, не происходит в книге, так это явной, полноценной контрреволюции. Все собеседники Алексея называют 1917 год "Великой Революцией" – социалистическое движение начала 20-го века считается важным историческим этапом. Вместо ленинопада – почти постмодернистски держащиеся за руки Ленин, Керенский и Милюков на месте Метрополя.
Книга не окончена, и Кремнёв регулярно стремится вскрыть изнанку крестьянской утопической России, особенно в фрагменте, где он подозревает сложившийся режим в том, что он управляется тщательно выращенными талантами или, как минимум, в том, что "модифицировал" всех граждан до несознательного, автоматически этического состояния. Поэтому, возможно, стоит воспринимать "путешествие" – для самого Чаянова – как ambiguous утопию.
Нас же книга, как мне кажется, должна привлекать как пример небанального образа будущего, пример, не фиксирующийся на техническом прогрессе и не предлагающий нарочито неправдоподобного разрыва со всем что было до, пример будущего, в котором города (as we know them) не становятся целью и концом человеческой истории, промышленная производительность труда не доминирует над человеком и окружающей средой, а также как утопическая повесть, в которой общественное развитие идет "не логическим, а историческим путём" и довольно ясно увязываемо с альтернативными возможными революционными проектами в России начала 20-го века.
Что касается координации экономической деятельности, планирование явно отброшено, и хотя товарно-денежные отношения процветают, нет ни накопления капитала (что становится некоторой проблемой для утопической страны), ни рыночной конкуренции - скорее Чаянов намекает на анархо-синдикализм.
В значительной степени Чаянова, очевидно, волнует, как может выглядеть сельская модерность в социально-культурном смысле - про картины речь идет в двести раз чаще чем про капусту и овёс. Крестьянское правительство запретило и демонтировало города (об этом ниже) как места сосредоточения постоянных жителей и производств, но развило города как места регулярных приливов и отливов людей ради праздников, спектаклей, выставок и т.д. Такой взгляд на город поразительно (или не так уж поразительно) совпадает с "доисторическими" городами охотников и собирателей, описываемыми Гребером и Венгроу в Dawn of Everything.
При этом сама отмена городов произошла в ходе не рационально-утопического, а политического процесса. “Как вам известно, развитие государственных форм идёт не логическим, а историческим путём", говорит собеседник брата Алесея с мутной, масонско-авангардистской политической ролью в своем обществе. Говоря в энгельсовских терминах, Чаянов в своей книге про утопию во многом остается "научным", а не "утопическим" социалистом: большие города запрещены и сжаты не потому, что так абстрактно "лучше" и даже не потому, что в крестьянской утопии не сделано упора на занятость в обрабатывающей промышленности, а бюрократия (в широком смысле) крайне малочисленна, а потому, видимо, что (некрестьянские) социалисты эксплуатировали сконцентрированность городского населения в уличной политике, в ущерб интересам рассеянного, но гораздо более многочисленного сельского населения, и однажды взяв над ними верх, крестьянские партии решили уничтожить этот фактор структурной власти. Так собеседник брата Алексея прямо заявляет: “В 1934 году, когда власть оказалась прочно в руках крестьянских партий, правительство Митрофанова, убедившись на многолетней практике, какую опасность представляют для демократического режима огромные скопления городского населения, решилось на революционную меру и провело на Съезде Советов ... декрет об уничтожении городов свыше 20000 жителей."
Так вот, что касается сельской модерности, Чаянов здесь наиболее сильно эпатирует революционного читателя, и предлагает эстетический и (как часто говорят) "социальный" консерватизм. Футуризм, кубизм и проч признаны увлечениями бурных лет – торжествует неореализм, все сходят с ума от Канона и искусства прошлых эпох - от "голландцев" до Пушкина. Частушки, гармонь, пряники и караси в сметане - Чаянов прямо настаивает на том, что все это должно остаться неизменным (одна из главных героинь, Параскева, готовит по "русской поварне" 1818 года), прям-таки готовясь записаться в немонархические любимцы иных русских "культурных националистов", тем более что на геополитическом уровне мир поделен между пятью "замкнутыми народнохозяйственными системами", одна из которых - "русская". И наконец, к слову о готовящих Параскевах, батя-Чаянов посылает максимально недвусмысленные сигналы и пишет про одну из глав "убеждающая ... в том, что семья есть семья и всегда семьёй останется”.
Эта глава, кстати, несмотря на обещание "убеждать" не содержит никаких полемических диалогов, а только сцены бегающей ребятни и игры на клавесине с пением "романса Александрова на слова Державина". Общественный прогресс вообще здесь представляется Чаяновым как явление количественное, а не качественное: “Вся разница в том, что тогда этой жизнью жили единицы, теперь живут десятки тысяч, в будущем, надеюсь, будут жить миллионы”, сообщает нам собеседник Алексея Кремнёва.
В итоге книга оказывается в противоречивых отношениях с реальным фарватером советской истории. В политическом и экономическом отношении Чаянов идет в перпендикулярном, "еретическом" направлении, в чем-то, кстати, оказываясь гораздо ближе к Марксу чем условный Ленин, – как мы теперь знаем как из раннего "гуманистического" Маркса (отсюда анти-индустриализм), так и из, наоборот, позднего Маркса, отрицавшего стейджистский подход к социалистической стратегии в России. Но в социально-культурном плане "путешествие" явно предвосхищает неотрадиционализм сталинской эпохи, когда все современные книге радикальные культурные тенденции, претящие Чаянову, были отброшены. Исключением является национальный вопрос - здесь книга и политически, и культурно намекает на свое вхождение в фарватер сталинского нарождающегося шовинизма и этнической политики.
Чего, однако, не происходит в книге, так это явной, полноценной контрреволюции. Все собеседники Алексея называют 1917 год "Великой Революцией" – социалистическое движение начала 20-го века считается важным историческим этапом. Вместо ленинопада – почти постмодернистски держащиеся за руки Ленин, Керенский и Милюков на месте Метрополя.
Книга не окончена, и Кремнёв регулярно стремится вскрыть изнанку крестьянской утопической России, особенно в фрагменте, где он подозревает сложившийся режим в том, что он управляется тщательно выращенными талантами или, как минимум, в том, что "модифицировал" всех граждан до несознательного, автоматически этического состояния. Поэтому, возможно, стоит воспринимать "путешествие" – для самого Чаянова – как ambiguous утопию.
Нас же книга, как мне кажется, должна привлекать как пример небанального образа будущего, пример, не фиксирующийся на техническом прогрессе и не предлагающий нарочито неправдоподобного разрыва со всем что было до, пример будущего, в котором города (as we know them) не становятся целью и концом человеческой истории, промышленная производительность труда не доминирует над человеком и окружающей средой, а также как утопическая повесть, в которой общественное развитие идет "не логическим, а историческим путём" и довольно ясно увязываемо с альтернативными возможными революционными проектами в России начала 20-го века.
August 21, 2016
I picked this up after reading about Chayanov's life and his influence on Bulgakov. This is the book that got Chayanov sent to the gulag under Stalin's purge's and eventually signed his execution. His Gothic short stories are also meant to be amazing although I haven't read them yet.
Unfortunately this is not a good book. More political discourse with some sci-fi troupes thrown in, it is more a long lecture than any type of story. Definitely more of a historical oddity and very much a book of it's time which hasn't aged well at all. I can't recommend it at all. Disappointing.
Unfortunately this is not a good book. More political discourse with some sci-fi troupes thrown in, it is more a long lecture than any type of story. Definitely more of a historical oddity and very much a book of it's time which hasn't aged well at all. I can't recommend it at all. Disappointing.
May 26, 2021
A diferencia de la mayoría de las utopías literarias, "El Viaje de mi hermano...." adorna la (a veces) tediosa explicación de la utopía con suficiente acción, romance y drama. Hay viajes en el tiempo, visitas a museos con pinturas de nuevos movimientos artísticos, y sobre todo, una utopía en proceso de su propia perfección, lo cual resulta un concepto mucho más atractivo que tu típica-isla-perfecta-de-Utopía. Si existiera, sin duda me leería la segunda parte de esta historia.
Displaying 1 - 3 of 3 reviews