Несомненно, самая полезная книжка по «переводоведению», что мне попадалась. И не только — это вообще самая полезная книжка по истории/теории перевода в обозримой вселенной (не считая Норы Галь, конечно, но там практика). Лоренс Венути объявляется самым вменяемым человеком в той же самой обозримой вселенной — и бесполезно спрашивать, как я жил раньше, не читамши его. Хорошо жил, чоужтам, но нужда и тяга к чтению его книжек по художественному переводу случились только сейчас. Ну и мозговые валентности свободные появились.
Т.е. он ничего особого нового не говорит, конечно, за исключением пристального разбора интересных кейсов (самые примечательные здесь — это, конечно, омофонные переводы Катулла четой Зукофских и переводы Эзры Паунда и Пола Блэкбёрна в ассортименте). Не новое оно потому, что практически до всего этого практический переводчик, как показывает практика и как правило, доходит своим умом. Мы же дошли вот. Но вся штука в том, как именно он этого ничего нового не говорит. Т.е. он иронически проходится по позиции, которой я и сам долгое время придерживался («есть законы термодинамики, но на кухне их знание не очень пригождается»), но польза в том, что он а). легитимизирует и наши (в т.ч.) практические подходы, б). показывает — в очередной уж раз, — что мы не одиноки во вселенной и вообще стоим на верном пути. Что не только полезно, разумеется, но и приятно.
В связи с объективной полезностью этой книжки для практики становится тем более непонятно, почему ее не существует на русском языке. Я, по крайней мере, не обнаружил, может, она, конечно, ходит в академическом самиздате. На Венути вообще я видел только ссылки и понавыдерганные цитаты из него — как правило, с весьма, гм, критическими, если не прямо ругательными комментариями.
Проблема тут вот в чем. По чтению некоторых советских и постсоветских «учебников художественного перевода» (Нелюбина и Хухуни, в частности) становится понятно, что теоретическая мысль в отечественном «переводоведении» замерла на рубеже начала 1960-х годов. На Юджине Найде примерно (работ которого тоже per se на русском в каком-либо серьезном объеме не существует, что странно, но вот поди ж ты). Найда, как известно, был библеистом и консультантом Американского библейского общества по переводу, т.е. махровейшим реакционером с советской точки зрения. Отчего его так полюбили советские теоретики, есть большая загадка — но для них он был (и остается, судя по всему, до сих пор) последним писком переводоведческой моды. Хотя теоретические выкладки свои он основывали лишь на практическом материале особенностей перевода одной книги (Книги, сказать вернее) со всеми вытекающими — и потому двигал теорию «приручения» иноязычного текста с позиций этноцентризма, культурного империализма и нарциссизма. Каковая стратегия и остается для наших диванных переводчиков симпатичной и основополагающей — в этом же, видать, и советские теоретики видели классовую и идеологическую близость.
Венути же, с ним спорящий уж четверть века, для них, само собой, по-прежнему анфан-террибль и подрывной радикал, слишком маргинальный для здешнего теоретического захолустья. Его взгляды остаются уделом филологов, да и то далеко не всех, а разделяют их и вообще единицы (предполагаю, их можно пересчитать по пальцам одной руки). Охранительные тенденции «советской школы перевода» же у нас по-прежнему, как мы видим, актуальны, городовые на посту и бдят, тащат и не пущают в перевод ничего, что не похоже на этнические консервы, именуемые «каноническими переводами». В этом если не трагедия, то уж точно драма, драма идей (тм).
Ну и в вопросах этики перевода Найда был ветхозаветно последователен, чего советские его цитатели предпочитали не замечать (тем самым вызывая сейчас сомнения в ценности и целостности собственных построений, см. Кашкина, к примеру). Он приравнивал работу переводчика к работе христианского миссионера и сообщал, что долг переводчика — идентифицироваться с народом: «как христианский служитель он должен идентифицироваться с Христом, как переводчик — со Словом, а как миссионер — с народом». Почему над ним не устроили показательный процесс с расстрелом, не очень понятно, за такие-то слова. Мы-то знаем и для себя уже давно решили, что никому ничего переводчик не должен: его верность — только переводимому тексту и его автору.
Найда, конечно, пыльноват, но нельзя сказать, чтобы он был совсем уж неправ или бесполезен для нас. Он проповедовал «динамическую эквивалентность», как известно, с ее популярным тезисом о «восприятии переведенного текста так, как его воспринимали в оригинале». Советская школа перевода по-пролетарски пошла дальше американского библеиста — и предлагала в той или иной форме переводить так, как если б «это было написано по-русски», что есть нонсенс. Вроде похоже, но разница огромного масштаба. Вдумчивому переводчику необходимо действовать во всем этом диапазоне между «приручением» и «остраннением» (язык не поворачивается называть эти крайние точки стратегии «доместикацией» и «форенизацией», как это делают наши кабинетные теоретики, борющиеся за чистоту русского языка; в данном случае — умозрительной «нормы», коя есть просто-напросто не что иное как «стандартный диалект»), таки да, беря все лучшее от обоих миров. Недаром Венути цитирует Пола Блэкбёрна, ответившего на прямой вопрос, что такое переводчик, заимствовав фразу у Боба Дилана: «Это тот, кто все тащит в дом. Псих, иными словами».
А если подытожить, то чтение «переводоведческих» академических текстов на русском языке — по-прежнему занятие потешное. Т.е. раньше раздражало, потому что ну нельзя же быть людьми настолько далекими от любого здравого смысла и практической пользы и так нагло торговать воздухом. Сейчас в этом появилась еще и определенная развлекательная ценность — примерно как на клоунов в цирке смотреть (ну и финский стыд, конечно, присутствует). Эти люди, по-прежнему цитируя Кашкина, Чуковского и прочих светочей, титанов и столпов «советской школы перевода» (они же, как уж вышло, — «священные коровы»), как-то не в курсе, похоже, что ничего нового тут придумать невозможно примерно с 1813 года, когда закончились (что в Англии, что в России — батальные полотна и там, и там, очень похожи, уж поверьте мне на слово) битвы критиков подушками в темноте — лекцией Фридриха Шлайермахера, в которой он сказал, что переводческих стратегий «существует лишь две. Либо переводчик как можно больше оставляет автора в покое и тащит к нему читателя; либо оставляет в покое читателя и подтягивает к нему автора». Все остальные измышления на эту тему — пустое сотрясение воздуха и обман покупателя.
Поскольку тема по-прежнему во мне животрепещет, можно ожидать продолжения.