Блокадная этика

by Сергей Яров

Эта книга посвящена одной из величайших трагедий XX века - блокаде Ленинграда. В основе ее - обжигающие свидетельства очевидцев тех дней. Кому-то из них удалось выжить, другие нашли свою смерть на разбитых бомбежками улицах, в промерзших ночах, в бесконечных, очередях за хлебом. Но все они стремились донести до нас рассказ о пережитых ими муках, о стойкости, о жалости и человечности, о том, как люди протягивали друг другу руки в блокадном кошмаре...

Genres: Nonfiction, History

608 pages, Hardcover

First published January 1, 2012

About the author

Российский историк, автор книг по истории России XX века, специалист по истории Блокады Ленинграда. Доктор исторических наук (1999), профессор Европейского университета в Санкт-Петербурге и РГПУ им. А. И. Герцена. Ведущий научный сотрудник Санкт-Петербургского института истории РАН. Член Экспертного совета ВАК РФ по истории (2013—2015).

Лауреат Анциферовской премии (2012) — за книгу Блокадная этика: Представления о морали в Ленинграде 1941—1942 гг.

Лауреат премии «Просветитель» (2014, в номинации «Гуманитарные науки») — за книгу Повседневная жизнь блокадного Ленинграда.

Reviews

[Kateryna Martynenko · Rating 4 out of 5]

Це дійсно вражаюча книга про життя і виживання людей у блокадному Леннінграді. Вона основана на спогадах і щоденникових записах та відкриває дійсно чорні сторінки блокади, при чому, страшніше читати не про фізичні сторони виживання, а про емоційні - про втрату близьких, про те, як люди втрачали себе від голоду, як переступали останню межу. Ця книга надзвичайно сильна і я думаю, що вона буде цікавою для всіх, кого цікавлять межі людської психіки, надзвичайні обставини, антиутопії та радянська дійсність. У ній показаний шлях від цивілізації до хаосу і спустошення, відкидання будь-яких етичних рамок і спроба залишатися людиною за найгірших обставин. Опосередковано в цій книзі я знайшла цікаві свідчення про те, як формувався радянський характер - у тому, що декларована рівність всіх людей на практиці означала загально прийнятий підхід, у якому є більш цінні люди - спеціалісти, комуністи, і менш цінні - у даному контексті учні ремеслених шкіл та інші і всі були згодні з цим, бо така була загальна ситуація щодо ставлення до людей навіть до війни. Також цікаво зрозуміти деякі сучасні аспекти ставлення пострадянських людей до їжі, оскільки блокадний Ленінград став крайнім виявом того, що було реальністю усього СССР першої половини 20 століття - убогості, голоду, недостатньої кількості їжі, її малого різноманіття, нормованості і тд.

Засмучує те, що такої книги свідчень не буде про Голодомор, оскільки люди у селах не вели щоденників і ми мало що знаємо про їх переживання. І знову таки - той факт, що блокада стала міфологізованою, про неї можна було говорити і збирати спогади, а про Голодомор ні і він був замовчаний всю історію СССР як рукотворна справа совка - це бісить і часто ця думка супроводжувала мене у читанні цієї книги.

[Gremrien · Rating 4 out of 5]

Thorough, considerate, deeply respectful analysis of the transformations of ethical principles and “moral health” overall during the Siege of Leningrad.

You might think: OK, why should I read this? everything was doom and gloom there, I know, and the ethics were probably the first victims of this unbearable tragedy. People suffered immensely, children died, whole families died one by one, there were thousands of corpses all around, there was corruption of “the Communist elite,” there was cannibalism — what “ethics” are you talking about?!

The thing is: although the author talks about “intuitively understandable” things (i.e., he hardly presents any really new, previously unknown information about the Siege), I was in awe with the work he done. He analysed a huge amount of evidence from survivors and processed the littlest details into a wholesome picture about psychological and social aspects of the tragedy.

The book talks about how normal ethical principles were destroyed one by one, which of them were the most persistent, how people resisted this, how some transformations that look scary and abnormal for us now were actually an effective compensatory or protective mechanism from further disintegration of personality.

I usually hate when people talk about the Siege of Leningrad as something “heroic”; I think there was nothing heroic about this suffering and dying.

(“«Теперь, когда слышишь или читаешь о блокаде Ленинграда, может сложиться впечатление, что главные ее события – непрекращающаяся деятельность Театра музкомедии, 7-я симфония Шостаковича и стихи Ольги Берггольц. Но никто из окружавших меня людей ничего об этом не знал, мы знали только голод, холод и горе» (Ратнер Л. Вы живы в памяти моей. С. 149).”)

And I also had this prenotion that such conditions made horrible things with people’s ethics, and this not because these people are not “heroic” or strong enough.

However, reading the book makes you feel better about people and their “moral core.” The author talks a lot about the destructive processes, of course, and yet he is incredibly sensitive regarding all good things that people had inside them. Someone might not be able to share food, but he/she tried to help others in other ways, even if this is just a physical support, simple compassion, or just “a kind word.” Somebody did not have strength even for this, but the author noted how embarassed and distressed this person might have been afterwards, even if this was just a couple of phrases in his/her private diary. There were people stealing, beating, leaving others without help; there were a lot of bad people and bad behaviors. However, it seems that most people were sincerely struggling to preserve, to strengthen, to rectify their internal moral system even in the most hideous circumstances. This is not because citizens of Leningrad were especially “heroic” or intelligent, as we were always taught (as if any other city would have degraded much more quickly and horribly in a similar situation). This is because the society works in such way overall. Сергей Яров demostrates all this perfectly, page after page, diary after diary.

After reading the book, you understand a new meaning of the word “heroic” in terms of the Siege of Leningrad. Heroism was not in survival and helping to survive others, but in the very fact that you tried to resist the inevitable moral destruction, that you fought it, that you hated it.

“Проявления сострадания, утешения и любви среди родных и близких в дни блокады, на первый взгляд, не сильно отличаются от того, что можно наблюдать и не в столь драматичные времена. И ныне точно так же переживают за их судьбу, сочувствуют их горю, испытывают боль после их утраты. Обычно и теми же словами и жестами: других нет. Уникальность описанных нами чувств – не в их проявлениях, а в том, что они стали возможны во время беспримерной катастрофы: сотни тысяч людей погибли за несколько месяцев в чудовищных муках. За это время, казалось, не могли не разрушиться все представления о человеческой морали. По мере того, как расширялась бездна блокадного ада, что-то подтачивалось и в человеке: не все готовы были жертвовать собой. Ломались самые стойкие люди – сколько рассказов об этом можно встретить, читая блокадные документы. Инстинкт самосохранения подсказывал лишь сугубо ограниченный набор приемов, которые помогали выжить. Едва ли там могло быть место утешению и состраданию. Утешить – значит поделиться чем-то, а как это сделать там, где счет шел на граммы. Тот, кто проявил лучшие свои качества – бескорыстие, щедрость, доброту – в другой раз должен был поступаться какими-то нравственными заповедями. Когда мы говорим о ленинградской трагедии, то, может быть, главное состояло не в том, всегда ли человек был способен проявить сострадание, а в том, что он находил в себе силы хотя бы однажды выразить его.“

He also teaches you an important thing: how to differentiate the true “destruction of personality,” when people’s ethics were crushed under unbearable sufferings, and the things that look horrible for normal circumstances but were actually the most healthy and rational behaviour in the abnormal world.

“Тарелку супа надо съесть самой, а не передать сыну – именно потому, что если мать умрет от голода, то погибнет и он, под безучастными взглядами других блокадников. Такими были единственно возможные правила выживания в блокадным кошмаре. Но соблюдение их приводило к тому, что рушились устои семейной этики. Безжалостные упорядоченность и обязательность «блокадного» распределения продуктов среди родных обособляли их друг от друга, делали их отношения менее эмоциональными и более грубыми.

Такова новая, «блокадная» этика – с ней еще трудно согласиться, но поступать приходится по ее правилам. Ее цель – спасти человека. Только спасти не так, как это ранее признавалось единственно допустимым, – отдавая все до последней крошки, отрывая от себя необходимое, не думая о завтрашнем дне. Формула спасения была другой: отказывать человеку в его просьбах, безразлично относиться к его стонам, мольбам и крикам, не учитывая возраст и состояние здоровья тех, кому необходима помощь, не лишая себя того, что можно отдать более слабым, по-своему определяя, что нужно просителю, а не поддаваясь на его уговоры.

Переход к новой этике представлялся разрушением всех тех нравственных правил, в которых с детства были воспитаны блокадники и которые стали неотъемлемой частью их самосознания, основой их поведения.”

Some thoughts in this regard looked especially interesting for me, and I suppose they are even partly applicable to the current prolonged stress and suffering our (Ukrainian) society lives in now. He shows that some mechanisms that might look a sign of “the destruction of personality” sometimes could be actually a manifestation of quite healthy reactions that play a very important protective role for the mind and soul:

“Говоря о причинах устойчивости моральных заповедей во время ленинградской катастрофы, нельзя не отметить одну особенность. То, что казалось, должно было подтачивать представления о цивилизованном, одновременно и укрепляло их. Бесконечные разговоры о еде, считавшиеся признаком упадка, способствовали тому, что сохранялась память о цивилизационном быте с яркими, выразительными подробностями, укрупненными деталями, прочувствованными описаниями пиршеств. Сообщая в дневниках и письмах об этих разговорах и «гастрономических» мечтах о будущем, ленинградцы упрекали себя за то, что так низко опустились, что их не интересует литература и искусство, наука и творчество – и это тоже исподволь подтверждало ценность моральных правил. Ненависть, раздражение, желание наказать – не лучшие, наверно, человеческие качества, но они помогали тверже заучивать нравственные уроки: непримиримость к воровству, обману, несправедливости, жестокости. И криком отстаивая свое место в очереди, ругаясь с продавцом из-за талонов, недоверчиво проверяя вес каши, полученной в столовой, блокадник прочнее удерживался в рамках тех представлений о справедливости, которые присущи цивилизованному человеку.”

In this context, I personally was deeply moved by the cited diary of Е. Мухина, a teenager who survived the Siege of Leningrad, but her mother died from emaciation:

“Чем голоднее человек, тем сильнее будут эти гастрономические излишества выявляться в его рассказах. И тем в большей степени, в разнообразии всех составляющих, немыслимом в обычном «доблокадном» обеде, ярче, живописнее будут представляться ему цивилизованные виды еды, да и другое, связанное с цивилизацией. Везде в рассказе Е. Мухиной ощущается радость от того, что будет есть не только сама она, но и мать, столь же голодная. Кажется, иначе ей не ощутить всей полноты счастья, не удесятерить своего ликования, как только не испытав этого чувства вдвоем с ней. Это не дополнительная деталь описания. Это, если внимательно присмотреться, одна из главных его тем. Мать будет печь пирожки, есть гречневую кашу, наслаждаться блинчиками, пить молоко – все, что наиболее вкусно и является сейчас недоступным, она должна обязательно попробовать. Едва ли это случайно. Это отражение еще не распаянных скреп моральных эталонов, когда не замкнуты люди в предельном эгоцентризме, не прячут свои пайки по разным ящикам буфета. «Барочный», почти сказочный рассказ о невообразимой в «смертное время» цивилизованной еде и должна была отличать такая примета цивилизованного мира – щедрость.

Заметим, что эти рассказы повторяются не раз – может быть не с прежней восторженностью. Так, 3 января 1942 г. Е. Мухина вновь мечтает о светлой и сытной жизни после снятия блокады – на этот раз вместе с матерью (она умрет от голода через несколько недель): «Мы решили, что обязательно нажарим много, много свиных шкварок и будем в горячее сало прямо макать хлеб и еще мы решили побольше кушать лука. Питаться самыми дешевыми кашами, заправленными обильным количеством жареного лука, такого румяного, сочного, пропитанного маслом. Еще мы решили печь овсяные, перловые, ячневые, чечевичные блины и многое, многое другое».”

—

“Дневник Е. Мухиной в этом отношении все-таки уникален. Воспользуемся им еще раз, чтобы отметить своеобразие тех картин лучшей жизни, которые рисовались в воображении людей «смертного времени».

Пожалуй, чаще они были связаны с путешествиями и вообще с поездками. Это то, что в прошлом освобождало от рутины повседневных забот, от трудного быта – естественно было обратиться именно к ним, когда хотелось уйти от ужасов быта блокадного. Жалкий паек «замещался» гастрономическими излишествами, залитые нечистотами этажи промерзших домов – фантастическим уютом мягкого вагона. Е. Мухиной с матерью не удалось, как хотелось, совершить путешествие летом 1941 г. – и не воплощенное в реальности прошлое побуждает идеализировать будущее: «И это от нас не уйдет. Мы с мамой сядем еще в мягкий вагон, с голубыми занавесочками, с лампочкой под абажуром, и вот наступит тот… момент, когда наш поезд покинет стеклянный купол вокзала и вырвется на свободу, и мы помчимся вдаль, далеко. Мы будем сидеть у столика, есть что-нибудь вкусное и знать, что впереди нас ждут развлечения, вкусные вещи, незнакомые места, природа с ее голубым небом, с ее зеленью и цветами. Что впереди нас ждут удовольствия, одно лучше другого».”

She is beautiful, I almost cried over these lines.

Among the things that were new/unexpected for me was the attitude of people towards evacuation. The author does not analyse how this attitude was formed, but I suppose it was strongly “induced” by the government, “from above” (however, the author is not so categorical: “Сказать, что эти настроения формировались только «сверху», нельзя“). Today, we tend to think that evacuation from Leningrad was not especially possible (although this is difficult to “balance” in your mind with the fact that SOME people were evacuated from the city almost constantly, and Leningrad factories produced important military goods that were also transported from the city even in the most severe circumstances). Let’s say that evacuation was very limited (regardless whether this limitation was real or artificial). What protective mechanism developed in people’s minds due to this? They started to hate the very idea of evacuation, despise people who talked about it and, especially, who had been actually evacuated. We know now that evacuation for many was life-saving, and the citizens could not have underestimated it, and yet they often talked about evacuation as something shameful and disgusting.

Compare the things that incited the emotion “презрение” in people during the Siege:

“Детей в ДПР и детдомах обворовывали, могли оставить без надлежащего ухода, без простынь и кроватей — это случалось не раз. Но едва ли в то время было что-то более оскорбительным, чем обвинение в краже хлеба у ребенка. При чтении дневников и писем видно, что это задевало острее прочего. На такие поступки сразу обращали внимание, негодовали, высказывали презрение к тем, кто их совершал.”

—

“Некоторые блокадники, даже являясь крайне истощенными, готовы были копить хлеб и другие продукты, отрывая их от своего скудного пайка, сберегать деньги, позволявшие в будущем подкормиться на «черном рынке». Так, у одного из рабочих нашли после его смерти 3000 рублей и килограмм сахара, у другого – 1500 рублей. Домашние припасы обнаружили и у погибшего от дистрофии в декабре 1941 г. сотрудника Публичной библиотеки. Такие люди вызывали не только недоумение, но и презрение, особенно когда выяснялось, что кто-то из них «слезно просил… помочь с едой», а кто-то и «просил по крошке».”

—

“Человек, не отмеченный печатью блокадных ужасов, мог подозреваться в совершении самых отвратительных поступков. В переданной Ольгой Берггольц во второй (незаконченной) части «Дневных звезд» сцене появления цветущей молодой девушки в бане среди изможденных блокадниц, это отмечено особенно ярко: «Неслось тихое шипение отвращения, презрения, негодования, чуть ли не каждая женщина, взглянув на нее, шептала:
— Б…, б…, б…
— Спала с каким-нибудь заведующим, а он воровал…
— Наверное, сама воровала, крала.
— Детей, нас обворовывала».”

—

“«Дистрофиком» мог быть признан любой горожанин, если он не имел обильных источников пропитания, обеспечиваемых «связями» и воровством. Но позднее содержание этого слова было уточнено, и оно стало использоваться для обозначения особой категории лиц – кране истощенных, находящихся на грани физического и духовного распада и вследствие этого теряющих человеческий облик. «Как за полгода изменилась не только интонационная, но и смысловая нагрузка термина „дистрофик”, – писал B. C. Люблинский жене в июле 1942 г. – Первоначально (в январе-феврале) оно звучало острой жалостью, означало жертву голода, призывало к помощи и состраданию или хотя бы каким-то льготам; затем оно начало приобретать все более иронический оттенок, стали говорить о „моральных” и „умеренных” дистрофиках – и не только применительно к тем, кто… опускался или под очень реальным предлогом бессилия уклонялся от своих обязанностей (даже к самому себе); наконец, за последние месяцы, когда двуногих дистрофиков осталось все меньше… слово это стало приобретать чисто ругательный смысл, в нем все более звучит презрение».”

—

“Отказ от эвакуации часто тоже признавался обязательным для ленинградца-героя. Многое тогда оценивалось самими блокадниками по фронтовым меркам. Покинуть город означало, по их мнению, проявить трусость и подлость, а уехавшие иногда даже назывались дезертирами; не стеснялись говорить и о том, что они «удрали». Сказать, что эти настроения формировались только «сверху», нельзя. Власти вообще оказались в двусмысленном положении. Публично и постоянно призывая каждого дать отпор наступающему врагу, защищать до последнего родной город, они, вместе с тем, приложили немало усилий, чтобы очистить Ленинград от «иждивенцев», вынудить их (иногда и с помощью угроз) покинуть свои дома. Вид людей, уезжавших на «Большую землю», был дополнительным поводом еще раз подчеркнуть собственную стойкость, отделить себя от колеблющихся и слабых. Нежелание блокадников покидать город, возможно, в какой-то мере усиливалось и плохо скрываемым презрением к тем, кто стремился уехать. Такое чувство возникало нередко стихийно, если выяснялось, что эвакуированные находились ранее в первых рядах тех, кто призывал отстоять город.

«Это производит очень неприятное впечатление», – записала в дневнике Б. Злотникова, увидев уезжавших ленинградцев. Другие высказывались менее сдержанно. Их реплики отмечены все той же печатью нарочитой хлесткости, словно им нанесли личную обиду.

«Что эти беглецы напишут после войны? И как они будут смотреть в глаза блокадников» — такие слова открыто произносились на совещании писателей в Политуправлении Балтийского флота в феврале 1942 г.. И даже в том случае, когда отъезд признавался разумным и необходимым, никакие доводы порой не могли истребить чувство отвращения к «беглецам». Э. Левина отмечала в дневнике, что эвакуация необходима для спасения жизни блокадников, что городу не требуются те, кто не может стоять на ногах, что эти люди будут трудиться и в иных местностях. Все это так, но с уезжающими она не хочет встречаться, чтобы «не сказать им грубость». Примечательно, что позднее вернувшиеся в город ощущали неприязнь к себе со стороны тех, кто остался в Ленинграде.”

Evacuation looks EXTREMELY strange in this list, right? I am still under impression that this was not a healthy compensatory reaction of people, but rather an influence of Soviet propaganda. However, the author, as I said, has another opinion.

Anyway, this is a very useful and thought-provoking book. It teaches you a lot. It teaches you deep compassion and considerate scientific approach simultaneously.

—

One thought that haunted me all the time while I was reading the book was about the Holodomor. Why, why we would never have such a book about the Holodomor? Why the sufferings and heroism of Leningrad people were mourned, praised, and honored, and thousands of documents (diaries, letters, interviews, articles, stenograms, etc.) were preserved with tender love and respect, and the tragedy is reflected in the most moving museums throughout the USSR — but the same sufferings of people during the Holodomor were hushed and ridiculed, all the documents were destroyed and hidden in closed archives, and all survivors were forced to be silent? I feel immense pain and bitterness about it now.

[Nikita Mihaylov · Rating 5 out of 5]

— Что Гитлер — проклятый, это не требует повторных доказательств. Но все же ленинградскую блокаду я на него одного не списываю.
<...>
— Гитлер и шел нас уничтожать. Неужели ждали, что он притворит калиточку и предложит блокадным: выходите по одному, не толпитесь? Он воевал, он враг. А в блокаде виноват некто другой.
<...>
— Ну, скажем, тот или те, кто были готовы к войне, даже если бы с Гитлером объединились Англия, Франция и Америка. Кто получал зарплату десятки лет и предусмотрел угловое положение Ленинграда и его оборону. Кто оценил степень будущих бомбардировок и догадался спрятать продовольственные склады под землю. Они-то и задушили мою мать — вместе с Гитлером.

Костоглотов, Раковый корпус


В книге всесторонне рассматривается феномен эволюции этики во время блокады, преимущественно на стыке 41-42 гг, в так называемое "Смертное время". С декабря по февраль в городе умрёт больше ста тысяч человек.

На основе письменных источников автор показывает, как люди старались окружить заботой свои семьи, друзей и коллег. Как записывались в дружины МПВО, обходили квартиры с комсомольцами, брали к себе жить людей, чьи дома были разрушены, ухаживали за чужими детьми, подбадривали других словом и делом, самотверженно трудились.

И, пусть часто отдавали последнее, не всегда у человека хватает внутренних ресурсов для эмпатии. Намного легче отвернуться, не помочь, отказать, когда это делают повсеместно. Когда санки с "пеленашками" заполняют улицы, потому что нет сил отнести тело на кладбище, нечем заплатить за могилу, нет досок для гроба. Когда через тех кто свалился на улице или в очереди за хлебом просто перешагивают, ведь человек все равно сам уже не дойдет.

И как, истратив весь запас жизненной энергии, некоторые старались выжить любой ценой. Крали и подделывали карточки на хлеб. Выхватали и ели прямо у магазина, даже не стараясь убежать, потому что совсем не было сил. Выносили "выморочные" квартиры, и получали еду по карточкам умерших близких.

Как стремилась попасть на буквально "хлебные" места, спекулировали, мародерили одежду с трупов, а порой и ели умерших людей.

Степепь морального падения зависла не только от обеспечнности едой, но и от наличия близких, культурного уровня, образования, мировоззрения. И, даже если человек не смог помочь, утешить, или ему пришлось уехать в эвакуацию, в дневниках за оправданиями и разумными доводами скрывается то, как ему стыдно. Даже если по другому поступить было невозможно.

Послевоенный разгром партийной верхушки Ленинграда задвинул трагедию блокады на второй план. Пусть это одна из важнейших страниц войны, и то, как люди пережили её, заслуживает гордости и признания.

[Aleksandr · Rating 5 out of 5]

Лучшая в своём роде, но единственный раз в жизни не смог дочитать книгу до конца от ужаса, там описанного и осознания того, насколько тонкий налёт "цивилизованности" вокруг нас, и как быстро эта шелуха слетает при наступлении Темных Времен.

[Oleg · Rating 4 out of 5]

ok

[Yulia Makarova · Rating 5 out of 5]

отличная, но повторяющаяся

[Anatoly Maslennikov · Rating 4 out of 5]

Это как "Дорога" МакКарти, но умноженная на миллион. Или что-то из Джека Лондона, он тоже много писал про разложение личности в условиях голода и смерти.

Одна беда - ни автора, ни себя, читателя, не мог перестать подозревать в своего рода некрофилии, нездоровому интересу ко всему этому ужасу, которым полна эта книга.