What do you think?
Rate this book
Избранное
В книгу Ю. К. Олеши (1899-1960) Избранное вошли роман "Зависть", сказка для детей "Три толстяка", в которой говорится о большой дружбе людей, борющихся за социальную справедливость, а также рассказы, статьи и записи мемуарно-дневникового характера "Ни дня без строчки".
640 pages, Hardcover
First published January 1, 1979
1 person is currently reading
8 people want to read
About the author
Yury Olesha
53 books65 followersYury Karlovich Olesha (Russian/Ukraine: Юрий Олеша or Юрий Карлович Олеша), Soviet author of fiction, plays and satires best known for his 1927 novel Envy (Russian: Зависть). He is considered one of the greatest Russian novelists of the 20th century, one of the few to have succeeded in writing works of lasting artistic value despite the stifling censorship of the era. His works are delicate balancing-acts that superficially send pro-Communist messages but reveal far greater subtlety and richness upon a deeper reading. Sometimes, he is grouped with his friends Ilf and Petrov, Isaac Babel, and Sigismund Krzhizhanovsky into the Odessa School of Writers.
Ratings & Reviews
Friends & Following
Create a free account to discover what your friends think of this book!
Community Reviews
Displaying 1 of 1 review
May 17, 2023
Давно собирался перечитать и дочитать нечитанное, но настоящая книжка осталась в заложниках у кремлевского режима, поэтому читаем копию типового издания 1974 года.
Начинается все с довольно лживого и очень трескучего предисловия Шкловского с саморазоблачительным названием. Мы же помним, что называли "конторой глубинного бурения", да?
"Зависть" при этом практически гениальна и очень современна (главгерой там - это протоперсонаж Мураками, только смешной). Ну и роман, который так начинается, не может быть плохим, конечно. Кучерявая эксцентрика как прозаический жанр не Олешей, конечно, придумана, тогда многие так писали (и хорошо писали притом), и во всем этом еще чувствуется опьянение от )иллюзии( свободы, поэзия сюрреализма - в самом воздухе, можно сказать, эпохи, хоть в совке он и был отравлен миазмами этого же совка.
Стилю Олеши (когда буквально на каждое слово навешивается образ, риторическая фигура или троп) подражали многие, но мало у кого получалось - вероятно, именно потому, что русский не был родным языком Олеши и не использовался им бессознательно и как данность (как английский - ну, или русский, это как посмотреть, - у Набокова). А Олеша меж тем - прямой поэтический предок Ричарда Бротигана, писавшего примерно так же (только скупее и рафинированнее). Как минимум одна глава во второй части описывает московский дворик так, будто это Горменгаст.
В 1927 году Олеша знал и употреблял слово "стереоскопичность", а также использовал слово ""капсюля" (ед.ч. им.п. явно ж.р.). А потом под "мытарем" почему-то понимал нищего, что вообще загадочно. Он вообще порой небрежен: под старость, к примеру, путает "ротонду" с "раковиной" (летней эстрадой).
"Три толстяка" - это натурально готовый и прекрасный мультик Миядзаки, только словами, но со всеми спецэффектами, палитрой и графикой. Дурацкие корявые песенки оттуда я помню с детства, как выяснилось. Тогда они казались высокой поэзией. ...Но, как выясняется по ходу чтения, прозу я тоже помню - если не страницами, то абзацами. И это тоже текст, близкий к идеальному (косяков там очень немного). Чуковская ее ругала, но читать ее идиотские упреки автору и дурацкую "классовую критику" сейчас очень смешно (как, собственно, и предисловие Шкловского), потому что книжаа-то совсем не об этом. Чистый, точный и красивый текст гораздо выше и сильнее всего этого вульгарного совецкого пролеткульта и рромантической рреволюцьонности и прекрасно держит воду до сих пор. Насколько же это лучше патентованных совецких жанрово-развлекательных графоманов Грина и Беляева с их натужными сказочками, хотя и здесь почти все заемное, из краденых деталей - но насколько же изящнее смастерено.
В рассказах одержимость вещами, в которой его упрекала неумная дочь Айболита, выходит прямо-таки на передний план и становится лейтмотивом. Причина тут, мне кажется, в том, что ему отчаянно хотелось воссоздать на бумаге вещный мир, обозначить магическую связь, получить хотя бы словесный доступ к тому реквизиту, который ни ему, ни его современникам, ни потомкам его в совецкой (и пост-совецкой) россии никогда уже больше не достанется. Хоть он и заявлял, что желал бы от всего этого отказаться, но это явно просто конъюнктурная декларация, вроде заунывной мантры: "Я еще побреюсь и приоденусь. Я еще буду наслаждаться жизнью. Революция вернет мне молодость."
Этой же нудной изподпалочностью и фальшью несет от его очерков и редакционных статей 30х годов, которые порой сбиваются на платоновскую глоссолалию. Ну потому что говорить о достижениях соцьялизьма и не впадать в юродивость, очевидно, невозможно. Тут уже видны и распад образности, и натянутость грамматических конструкций, больше в его напоминающих неумелые школьные сочинения "о том, как я провел лето в Одессе". Очерки эти поистине тошнотворны. Но еще тошнотворнее пафосные и пустые рассказы 40х, проникнутые русско-советско-имперским презрением к "младшим братьям-туркменам" (это такой анти-Боулз).
"Строгий юноша" - без сомнений, самый ебанутый советский фильм начала ХХ века, даже "Третья Мещанская" с ним не сравнится по ебанутости и "одержимости половою истомою". Советское торжество имперскости, расизма, комсомольского национал-социализма, псевдоримской архитектуры, гомоэротики, свободной любви - все взболтано, но не смешано в этом котле и гомогенной массой так и не стало. Судя по киноповести, тараканы в голове Олеши были крайне нажористы.
"Ни дня без строчки" - вполне лихой (хоть и далеко не первый), но банальный аналоговый бложик, образчик ленивой паралитературы, которую Катаев называл "мовизмом" (от "писать плохо"), хоть и не он это изобрел (а приписывают ему), а нынче называется убогим заимствованием "автофикшен". Блистательный, то есть, во всем, что не имеет отношения к совецкой ебанине (идеология, мифология, сталь мускулов первых пятилеток, вот это все): тут автор становится выморочен и беспомощен: "Почему, когда пишу для себя, пишу легко и хорошо — когда для печати, мусолю, вымучиваю?"
А вот подымает свое клыкастое рыло и пролеткульт: "Мне нет никакого дела до его манифеста, который без страха чего-либо потерять можно и не читать", - это об Оскаре Уайлде, между прочим, которого он считает "англичанином" (и сравнивает с Бернардом Шо не в пользу последнего - тот-де кривляется; но сама мысль _сравнить_ их вклад в мировую литературу выдает в Олеше просто выдающегося литературоведа, конечно).
Впрочем, о мировой литературе (в рамках разрешенной школьной программы) он вообще изрекает какие-то пролеткультовские глупости и жуткие банальности, тем самым становясь во главе первомайской колонны нынешних культуртрегеров и властителей молодежных дум. (Это помимо того, что постоянно врет - Хемингуэя, например, как об этом рассказывает Белинков, он в 30х ругал, а в конце 50х превозносил в соответствии с линией партии.) Как и они, лучше б молчал, честное слово, сошел бы за умного. Похоже, что для него китайская опера, международные футбольные матчи и выставка Пикассо - явления одного порядка.
Ну и то, что в 60 лет он кокетливо считал себя стариком, конечно, очень показательно.
Начинается все с довольно лживого и очень трескучего предисловия Шкловского с саморазоблачительным названием. Мы же помним, что называли "конторой глубинного бурения", да?
"Зависть" при этом практически гениальна и очень современна (главгерой там - это протоперсонаж Мураками, только смешной). Ну и роман, который так начинается, не может быть плохим, конечно. Кучерявая эксцентрика как прозаический жанр не Олешей, конечно, придумана, тогда многие так писали (и хорошо писали притом), и во всем этом еще чувствуется опьянение от )иллюзии( свободы, поэзия сюрреализма - в самом воздухе, можно сказать, эпохи, хоть в совке он и был отравлен миазмами этого же совка.
Стилю Олеши (когда буквально на каждое слово навешивается образ, риторическая фигура или троп) подражали многие, но мало у кого получалось - вероятно, именно потому, что русский не был родным языком Олеши и не использовался им бессознательно и как данность (как английский - ну, или русский, это как посмотреть, - у Набокова). А Олеша меж тем - прямой поэтический предок Ричарда Бротигана, писавшего примерно так же (только скупее и рафинированнее). Как минимум одна глава во второй части описывает московский дворик так, будто это Горменгаст.
В 1927 году Олеша знал и употреблял слово "стереоскопичность", а также использовал слово ""капсюля" (ед.ч. им.п. явно ж.р.). А потом под "мытарем" почему-то понимал нищего, что вообще загадочно. Он вообще порой небрежен: под старость, к примеру, путает "ротонду" с "раковиной" (летней эстрадой).
"Три толстяка" - это натурально готовый и прекрасный мультик Миядзаки, только словами, но со всеми спецэффектами, палитрой и графикой. Дурацкие корявые песенки оттуда я помню с детства, как выяснилось. Тогда они казались высокой поэзией. ...Но, как выясняется по ходу чтения, прозу я тоже помню - если не страницами, то абзацами. И это тоже текст, близкий к идеальному (косяков там очень немного). Чуковская ее ругала, но читать ее идиотские упреки автору и дурацкую "классовую критику" сейчас очень смешно (как, собственно, и предисловие Шкловского), потому что книжаа-то совсем не об этом. Чистый, точный и красивый текст гораздо выше и сильнее всего этого вульгарного совецкого пролеткульта и рромантической рреволюцьонности и прекрасно держит воду до сих пор. Насколько же это лучше патентованных совецких жанрово-развлекательных графоманов Грина и Беляева с их натужными сказочками, хотя и здесь почти все заемное, из краденых деталей - но насколько же изящнее смастерено.
В рассказах одержимость вещами, в которой его упрекала неумная дочь Айболита, выходит прямо-таки на передний план и становится лейтмотивом. Причина тут, мне кажется, в том, что ему отчаянно хотелось воссоздать на бумаге вещный мир, обозначить магическую связь, получить хотя бы словесный доступ к тому реквизиту, который ни ему, ни его современникам, ни потомкам его в совецкой (и пост-совецкой) россии никогда уже больше не достанется. Хоть он и заявлял, что желал бы от всего этого отказаться, но это явно просто конъюнктурная декларация, вроде заунывной мантры: "Я еще побреюсь и приоденусь. Я еще буду наслаждаться жизнью. Революция вернет мне молодость."
Этой же нудной изподпалочностью и фальшью несет от его очерков и редакционных статей 30х годов, которые порой сбиваются на платоновскую глоссолалию. Ну потому что говорить о достижениях соцьялизьма и не впадать в юродивость, очевидно, невозможно. Тут уже видны и распад образности, и натянутость грамматических конструкций, больше в его напоминающих неумелые школьные сочинения "о том, как я провел лето в Одессе". Очерки эти поистине тошнотворны. Но еще тошнотворнее пафосные и пустые рассказы 40х, проникнутые русско-советско-имперским презрением к "младшим братьям-туркменам" (это такой анти-Боулз).
"Строгий юноша" - без сомнений, самый ебанутый советский фильм начала ХХ века, даже "Третья Мещанская" с ним не сравнится по ебанутости и "одержимости половою истомою". Советское торжество имперскости, расизма, комсомольского национал-социализма, псевдоримской архитектуры, гомоэротики, свободной любви - все взболтано, но не смешано в этом котле и гомогенной массой так и не стало. Судя по киноповести, тараканы в голове Олеши были крайне нажористы.
"Ни дня без строчки" - вполне лихой (хоть и далеко не первый), но банальный аналоговый бложик, образчик ленивой паралитературы, которую Катаев называл "мовизмом" (от "писать плохо"), хоть и не он это изобрел (а приписывают ему), а нынче называется убогим заимствованием "автофикшен". Блистательный, то есть, во всем, что не имеет отношения к совецкой ебанине (идеология, мифология, сталь мускулов первых пятилеток, вот это все): тут автор становится выморочен и беспомощен: "Почему, когда пишу для себя, пишу легко и хорошо — когда для печати, мусолю, вымучиваю?"
А вот подымает свое клыкастое рыло и пролеткульт: "Мне нет никакого дела до его манифеста, который без страха чего-либо потерять можно и не читать", - это об Оскаре Уайлде, между прочим, которого он считает "англичанином" (и сравнивает с Бернардом Шо не в пользу последнего - тот-де кривляется; но сама мысль _сравнить_ их вклад в мировую литературу выдает в Олеше просто выдающегося литературоведа, конечно).
Впрочем, о мировой литературе (в рамках разрешенной школьной программы) он вообще изрекает какие-то пролеткультовские глупости и жуткие банальности, тем самым становясь во главе первомайской колонны нынешних культуртрегеров и властителей молодежных дум. (Это помимо того, что постоянно врет - Хемингуэя, например, как об этом рассказывает Белинков, он в 30х ругал, а в конце 50х превозносил в соответствии с линией партии.) Как и они, лучше б молчал, честное слово, сошел бы за умного. Похоже, что для него китайская опера, международные футбольные матчи и выставка Пикассо - явления одного порядка.
Ну и то, что в 60 лет он кокетливо считал себя стариком, конечно, очень показательно.
Displaying 1 of 1 review