Раньше я читала у Иллиеса “1913. Лето целого века” — и мне показалось, что все проекты (1968, 1917) Михаила Зыгаря вышли из этой шинели. Строго говоря, это не фикшн: Иллиес внимательно почитал мемуары, переписку, составил таймлайны и причудливо их перегруппировал — так, по Иллиесу можно вообразить день 13 мая (ну или 22, если так красивее) 1913 года, когда Сталин и Гитлер (как задокументировано) гуляют в одном и том же венском парке (вдруг и смотрят друг на друга, история закусывает губу), Витгенштейн признается в любви, Блок курит пахитоску, Кафка мается, Томас Манн отчитывает брата в письме etc, а неведомые барышни обсуждают нежный оттенок перламутра — и к тому же уродились чудесные персики, какие персики этим летом! Немножко похоже на беллетризированный исторический нонфик, популярный в последние годы — ”Повседневная жизнь в эпоху (труляля)”, когда взволнованный читатель потрясенно узнает, что сортир, оказывается, переехал с улицы в дом аккурат в год французской революции, когда Мария-Антуанетта бросалась мотто с пирожными — я немного утрирую, но в целом верно.
Теперь Иллиес принялся исследовать 1933 и эпоху перед войной: “Любовь в эпоху ненависти” составлена из переписок и романов: Ремарк находит новую любовницу, Брехт врет двум своим, Тухольский прыгает из постели в постель, а основатель института сексологии в Берлине влюбляется в прелестного китайского юношу, в общем, скорее надо веселиться, пока небо не упало на землю.
Из-за того, что у Иллиеса почти все знаменитости, кажется, что немного почитываешь желтую прессу со сплетнями, например, Марлен Дитрих пишет мужу в Париж: "Папочка, мечтаю о ванне вместе, твоя страстная мамочка". Но исторические реалии возвращают на землю, хотя иногда кажется, что все эти загорелые люди на кортах Ниццы в белых платьях так там до сих пор и прыгают. Но боги! Каково читать эту книгу сейчас! Половина героев отправляется в эмиграцию, другая ищет в постели и романах средство, чтобы забыться, вот уже горит Рейхстаг, а я понимаю чувства каждого второго в этой книге.
Немного цитат:
Вечером 18 апреля она укладывает в чемоданы и коробки одежду и другой скарб, подписывает, что где лежит, и просит гостиницу «Заксенхоф» взять ее вещи на хранение. Она понимает, что как еврейка должна как можно скорее покинуть эту страну. В родном Вуппертале отменили ее выступление, потому что организаторы опасаются за ее жизнь. Утром 19 апреля она садится на поезд в Цюрих. Остающиеся друзья проводили ее, бледную как мел, на вокзал, она занимает свое место и несколько часов сидит, панически прижимая к себе сумочку. Она боится даже сходить в туалет. В Цюрихе она нетвердой походкой выходит на платформу, почти ничего не соображая. Она не может простить себе, что не успела навестить могилы предков в Вуппертале. Она бредет по холодному вечернему Цюриху с тремя сумками, ей нечего есть, она просит подаяние, первые ночи она спит под деревом на берегу озера, накрываясь своим пальто.
Эрика живет в соседнем номере, она говорит с ним о том, что «эмиграция печальна и унизительна, но я не очень переживаю».
«В берлинском воздухе витал густой страх».
«За дисциплину и традиционные ценности в семье и государстве», — орут на площади Оперы, перед тем как швырнуть в пламя книги Кестнера.
Когда горел Рейхстаг, он находился в Цюрихе, и никто не смог отговорить его от возвращения в столицу, потому что «обязанность каждого из нас — по-своему сопротивляться этому режиму».
Каждый раз, когда открывается дверь купе, она ожидает увидеть за ней гестаповца, который пришел арестовать ее. Но в Аахене ее пропускают через границу. Спустя несколько часов она прибывает на Северный вокзал Парижа, «на стадии перехода от стихающего ужаса к новой надежде, но в голове по-прежнему кошмарное путешествие». Она без сил падает на кровать дешевой гостиницы и спит до утра. Проснувшись и еще не совсем придя в себя, она идет в маленькое кафе на бульваре Сен-Мишель и заказывает свой первый французской завтрак, не помня себя от счастья: cafe au lait et une tartine.
Брехт умоляет ее не возвращаться в Берлин, но она не внемлет (и ее арестовывают).
“Мужчины с содроганием читают немецкие газеты”.