I have heard about this book several times recently, and although I did not expect much from it, I thought that it would be useful to learn about this landmark novel in Soviet literature.
It is, of course, very cardboardish as literature, but I understood perfectly why it could cause such a profound effect to Soviet society. Actually, I was very surpised by the content: it is very smoothed-out, of course, but it is still quite brave for 1956. Even the very first scene, where директор комбината Дроздов with his wife are returning home and walking along streets of their little provincial town, seems almost surreal for 1956:
“- Пройдемся пешочком, Надюша! А? Гляди-ка, погодка!
Сани остановились. Жена Дроздова, подобрав мягкие полы манто, купленного шесть дней назад в Москве, сошла на чистый, неглубокий и очень яркий снежок.
– Чудо какой снег! – послышался ее счастливый, молодой голос.
Леонид Иванович немного замешкался. Прорвав дыру в большом картонном коробе, он доставал оттуда ярко-оранжевые крупные апельсины и рассовывал по карманам. Потом махнул кучеру и, грубо срывая корку с апельсина, заспешил к жене. Та спокойно приняла очищенный и слегка разделенный на дольки плод, и они пошли, наслаждаясь солнечным зимним днем. Дроздов – маленький, в кожаном глянцевом пальто шоколадного цвета, с воротником из мраморного каракуля и в такой же мраморно-сизой ушанке. Жена – высокая, с постоянной грустью в серых глазах, без румянца, но с ярко-розовыми губами и с большой бархатной родинкой на щеке. Она была в шапочке и в манто из нежно-каштанового шелковистого меха, в широкоплечем дорогом манто, которое сидело на ней немного боком. Она все время отставала, и Леонид Иванович поджидал ее, держа каждый раз в руке новый очищенный апельсин.
(…)
Так они шли, то сходясь, то расходясь, занимая всю улицу, кивая и раскланиваясь со знакомыми. Иногда попадались навстречу школьники с сумками и портфелями. Те, кто постарше, отойдя в сторонку, тянули наперебой: “Здравствуйте, Надежда Сергеевна!” – Надя преподавала в школе географию. Пропустив Дроздовых и выждав еще с минуту, ребята бросались на дорогу, на оранжевые корки, затоптанные в снег. С веселыми и удивленными криками они хватали и прятали яркое, пахучее чудо – таких корок еще никто не видывал в этом степном и недавно еще совсем глухом районе.
Дроздовы жили на соседнем, широком проспекте Сталина. Дома здесь были тоже двухквартирные, но с более затейливыми, железными крышами и с большим числом окон. В этих домах жил, как говорили в Музге, командный состав комбината. Дом Дроздова не отличался ничем от своих соседей, кроме того, что он весь был занят одним хозяином и обе его квартиры были соединены в одну.
Пропустив жену вперед, Леонид Иванович вошел в сени, затопал, закашлял. Домашняя работница – рослая деревенская девушка Шура – выглянула в дверь и тут же распахнула ее.
– Батюшки, новая шуба! Здравствуйте, Леонид Иванович! Надежда Сергеевна, с вас причитается за обнову! Чего это за мех, да какой мягкий!
– Этот мех заморский, – прищурив глаза, с важностью сказал Леонид Иванович, помогая жене снимать манто. Надя, стоя перед ним, по привычке слегка согнулась. – Мех заморский, норка называется.
Шура при этих словах с готовностью прыснула.
– Ладно смеяться. На-ка, повесь… в шифоньер.”
It looks for me that even such little episode shoud have caused a powerful “resonance” then, but no, the author deepened and narrowed his explorations of injustices in the Soviet society and, maybe, it was not the best decision, I don’t know.
Nevertheless, the novel is read quite lively, it is smooth and simple. In fact, it reminded me a little “Доктор Живаго” by Пастернак, in terms of his worst qualities (tasteless vaudevillishness, even more tastless sentimentality towards women together with irresponsible attitude to them, wonderful coincidences, secret benefactors, and so on). Maybe, it was just such an epoch that induces those ridiculous ideas in minds of writers.