Роман

by Vladimir Sorokin

Le roman de Vladimir Sorokine s'ouvre sur des pages marques au coin de la grande littrature russe du XIXe sicle. Au fil du rcit et de l'action, l'auteur revisite, tour tour, Pouchkine, Tolsto, Tourgueniev et bien d'autres. La Russie des profondeurs, intemporelle, apparat riche, chaleureuse, drle, mouvante, aimant le bon boire et le bien manger. La maestria de Sorokine est ici blouissante. Mais imperceptiblement le tableau se dconstruit et emporte brutalement le hros vers un destin contemporain et un dnouement stupfiant qui laisse le lecteur effar. Connu dans les milieux non-conformistes depuis la fin des annes soixante-dix, Vladimir Sorokine devient un crivain russe majeur aprs l'effondrement de l'Union sovitique. Ses romans, nouvelles, rcits et pices de thtre sont de vritables vnements, suscitant louanges, critiques acerbes, contestations, indignation. Ecrit dans les annes 1985-1989, Roman est un des chefs-d'uvre de l'auteur.

Genres: Fiction, Russia

541 pages, Hardcover

First published January 1, 1998

About the author

Vladimir Sorokin (Владимир Сорокин, Vlagyimir Szorokin) was born in a small town outside of Moscow in 1955. He trained as an engineer at the Moscow Institute of Oil and Gas, but turned to art and writing, becoming a major presence in the Moscow underground of the 1980s. His work was banned in the Soviet Union, and his first novel, The Queue, was published by the famed émigré dissident Andrei Sinyavsky in France in 1983. In 1992, Sorokin’s Collected Stories was nominated for the Russian Booker Prize; in 1999, the publication of the controversial novel Blue Lard, which included a sex scene between clones of Stalin and Khrushchev, led to public demonstrations against the book and to demands that Sorokin be prosecuted as a pornographer; in 2001, he received the Andrei Biely Award for outstanding contributions to Russian literature. Sorokin is also the author of the screenplays for the movies Moscow, The Kopeck, and 4, and of the libretto for Leonid Desyatnikov’s Rosenthal’s Children, the first new opera to be commissioned by the Bolshoi Theater since the 1970s. He has written numerous plays and short stories, and his work has been translated throughout the world. Among his most recent books are Sugar Kremlin and Day of the Oprichnik. He lives in Moscow.

Reviews

[Artem Tyurin · Rating 3 out of 5]

So you start a book by Vladimir Sorokin. There are two options for you. First one applies if its your first Sorokin book. At the start you are amazed by the sharp pencraft, which really reminds you about some of the best classic writers. Then story gets weird and the first "what the fuck" flashes in your mind. You are tricked into sick, mad and gross stuff. Closing last page of the book, you become the Sorokin expert. You know all his tricks, nothing can disturb you now.

After some time, somehow, you start reading "Roman". You get to the first quarter of the book and start noticing that something isn't right. Everything is normal. You get to the second quarter and you start feeling uncomfortable. Almost no signs of Sorokin here. You get to the third quarter and it drives you crazy. But then you get to the last part and you have a relief. You are at home.

[Matthias Friedrich · Rating 4 out of 5]

I have read this fabulous novel in Thomas Wiedling's gorgeous German translation.

[Майя Ставитская · Rating 4 out of 5]

Sorokin is a brilliant stylist, and he has all these Easter vigils, leisurely meals, fishing, table conversations with ponderous wit, haymaking, hunter's notes - they are wonderfully tasty until they become cloying to the point of nausea. At Easter in the church, the hero meets the forester's adopted daughter Tanya for the first time, not yet knowing that he will love her, but amazed by the girl's extraordinary piety. And after going to the mushrooms, he stumbles upon a wolf who has picked up a calf, the disgust of the wolf's meal offends his aesthetic sense, he enters into single combat with the beast, kills it. but he's pretty bitten himself. It is the forester who finds him and brings him home, Tanya takes care of him, they fall in love with each other, he talks about his feelings to the girl's father, who at first refuses, but struck by the heroism of the Novel at the village fire, agrees, immediately after the engagement follows a magnificent wedding, and you already think: well, when will the usual Sorokinsky begin Treshak? It starts at the last seventeen percent of the text (the Bookmate player allows you to track the ratio of what you listened to and what remained).

There are many possibilities of interpretation, from the postmodern thesis about the death of the novel and the deconstruction of the Russian classics, to which I am inclined: but we have our Spirituality. Well, what is it? To struggle with the imperfections of this world, to reach the depths of despair, and then take an axe, and go to kill.. To the hypothesis of rabies from wolf bites, which the author of the assumption does not contradict with the scrupulously calculated "objects" with which he desecrated the altar: 40 from peasant households and 9 from landlords are sacred numbers. Or maybe Sorokin just wanted to prove to everyone that he can "play Turgenev." but he wants to do his own thing.

I think the truth is somewhere in between, but Vladimir Sorokin is devilishly talented, and "devilishly" is not only a definition here.

Отчего так в России березы шумят?
Маленький мальчик нашел пулемет.
Больше в деревне никто не живет.
На фоне очередного витка скандала с запретом "Наследия", недоумеваю. что такого крамольного нашли в этом романе охранители скреп, чего не находили в прежнем Сорокине, где вы были сорок лет, господа, просто не читали? Сегодняшний Владимир Георгиевич куда спокойней и сдержанней себя молодого, красноречивое тому подтверждение "Роман". Всякий новый Сорокин давно в числе моего must read, но за раннего не взялась бы без внешних мотиваторов, хотя бы потому, что имею представление об уровне его экстремальности, а "жидкая мать",, сорокин-стайл антитеза "пеплу Клааса", до сих пор плещется в районе диафрагмы. И никакие стилистические красоты, не компенсируют мне вывертов его Музы. На сей раз мотиватором стал вопрос о романе от любимого чтеца Игоря Князева,; дополнительным фактором - аудиокнига в исполнении Михаила Горевого, тоже любимого; и где-то смутно, чувство, что уже наталкивалась недавно на упоминание сорокинского "Романа". Решено, беру - это вступление к тому, что писалась книга в 85-89 годах.

Конец позапрошлого века, тридцатилетний Роман сходит с поезда где-то в Средней полосе России, здесь рядом имение его дяди и тетушки. Они заменили рано осиротевшему Роме родителей, но в последние три года, занятый адвокатской карьерой в столице, в Крутой Яр он не приезжал. Сейчас, оставив юриспруденцию и намеренный сделаться вольным художником, приехал сюда. Отчасти ощутить тепло родного очага, частью "на натуру", а также в чаянии возобновить роман трехлетней давности с соседкой Зоей. Связь оборвалась с его отъездом. Родственники встречают его радушно, имение снаружи выглядит лучше, чем оказывается внутри, Зоя нашла ему замену, жених обещает увезти ее за границу. Но Роман патриот России, с мучительной нежностью размышляющий о своей любви к ней, об особенной стати и особом пути, о крестьянах, которые вот вроде свои люди, а по-настоящему своим он им никогда не станет, и о прочей интеллигентской лабуде в духе Клима Самгина. Хотя стилистически роман скорее не горьковский, а гончаровско-тургеневский. Такое, с пейзажами, с яркими описаниями помещичьего быта и крестьянского труда a-lа "в самом разгаре страда деревенская" Некрасова.

Сорокин блистательный стилист, и у него все эти пасхальные бдения, неспешные трапезы, рыбалка, застольные беседы с тяжеловесным остроумием, сенокос, записки охотника - замечательно вкусны, пока не становятся приторными до тошноты. На Пасху в церкви герой впервые встречает приемную дочь лесничего Таню, еще не зная, что полюбит ее, но пораженный необычайным благочестием девушки. А отправившись по грибы, натыкается на волка, задравшего лосенка, омерзительность волчьей трапезы оскорбляет его эстетическое чувство, он вступает со зверем в единоборство, убивает его. но и сам изрядно покусан. Находит его и приносит к себе домой именно лесничий, Таня ухаживает, они влюбляются друг в друга, он говорит о своих чувствах отцу девушки, тот сначала отказывает, но пораженный героизмом Романа на деревенском пожаре, дает согласие, сразу за помолвкой следует пышная свадьба, и ты уже думаешь: ну когда же начнется привычный сорокинский трешак? Он начинается на последних семнадцати процентах текста (букмейтовский проигрыватель позволяет отслеживать соотношение прослушанного и оставшегося).

Возможностей интерпретации много, от постмодернистского тезиса о смерти романа и деконструкции русской классики, к которой и я склоняюсь: зато у нас есть наша Духовность. Ну как, что такое? Маяться несовершенствами этого мира, доходить до глубин отчаяния, а потом взять топор, да и отправиться убивать.. До гипотезы о бешенстве от волчьих укусов, не вступающей у автора предположения в противоречие с им же скрупулезно подсчитанными "предметами", какими тот осквернил алтарь: 40 от крестьянских дворов и 9 от помещичьих - сакральные числа. А может быть Сорокин просто хотел доказать всем, что умеет "в Тургенева". но желает делать свое.

Думаю, истина где-то посередине, но Владимир Сорокин дьявольски талантлив, и "дьявольски" здесь не только определение.

[Lonely Shikari · Rating 2 out of 5]

Остроумно, но изматывающе. К тому же не чувствуется необходимости в столь гротескной и затянутой деконструкции развязки.

[Evgeny Shangin · Rating 5 out of 5]

Роману - конец!

[Adel Gasmann · Rating 4 out of 5]

Сорокин убил роман. Этот текст отображает не самый приятный эксперимент со словом, но он точно стоил потраченного времени и денег.

[Dorgsan · Rating 4 out of 5]

Сорокин в очередной раз показывает, что литература - это просто буквы на бумаге. В романе можно учудить все что угодно. Роман может учудить все, что угодно.

Татьяна трясла колокольчиком.

[Gremrien · Rating 2 out of 5]

I have read "Тридцатая любовь Марины" and "Роман" one after the other and have found that these two books are very similar in structure and idea, and it was an interesting expirience, although I don’t think that I could recommend them to anybody, especially “Роман” (its resolution is very grim, even if you just thumb through the last pages as quickly as possible, which is probably the only way “to read” them). The resolution in “Тридцатая любовь Марины” mostly made me to giggle, but it is also not a very common reaction, I suppose, and “thumbing through” is preferable anyway, as well.

Anyway, I liked this powerful Sorokin’s technique: slow uncovering some story, developing it to a new stage, and then abruptly just crumpling everything to some bloody absurd (which is somehow completely logic, considering the initial story).

Both books were written in 1980s and both are spine-chilling because of their intense relevance for today (although not in a way the author intended, I suppose).

[Mike_msc · Rating 4 out of 5]

"Роман умер" - хорошее завершение. По факту умер только постмодернисткий роман, не успев родиться. Роман как максимально полная форма художественной прозы умрет лишь вместе с письменных языком.
Из всех произведений Сорокина это, пожалуй, наименее интересное для меня.

[Vladimir Silchenko · Rating 3 out of 5]

Interesting book. It's obvious Sorokin was experimenting. It's just that I don't like experiments in literature :)

[Dmitry Verkhoturov · Rating 2 out of 5]

Роман - идейный продолжатель сборника "Обелиск", размером с весь сборник, с примесью стилистических подражаний из Марины и Голубого сала