Этому сложно дать объяснение: с чего бы вдруг человек вознамерился прочесть хотя бы часть моральных наставлений одного римского стоика некоему гос-аппаратчику, пииту, сицилийцу и современнику? Однако человек таки прочёл эту часть, №1-65; сделал ли он (или "она", раз уж "человек") для себя какие-либо выводы?
Первое, именно для "неё" чтение подобного было бы пустой тратой времени. Разве что перед "нею" возникла необходимость сочинения автобиографической заметки об адресате писем Сенеки и вулканическая поэма за авторством сицилийского прокуратора всё ещё вне доступа (как много можно сказать о человеке, посвящающем поэму извержениям вулканов - вопрос, который вполне можно счесть непозволительной вольностью).
Второе, рассуждения о смерти, как указывают, "сатирика Серебряного века Латинской литературы" и изгнанного сенатора: имеют ли они отношение к смерти в принципе или только к утешению, которое человек принуждён испытывать перед неминуемым? Если стоик касается самой по себе смерти, то его рассуждения не имеют цены в той мере, в какой он не имел возможности оную испытать. К примеру в первом же письме говорится: In hoc enim fallimur, quod mortem prospicimus: magna pars eius iam praeterit - или "Мы ошибаемся, ожидая смерти, поскольку большая часть её минует нас уже в момент ожидания" (перевод рукодельнический). Таким образом, классическое "жизнь как умирание" обращено в альтернативное объяснение мотивов Сенеки-младшего - утешение мудреца в сознании временности смерти, иначе говоря, растяжимости или приобретении смертью, в поисках облегчения, практической протяжённости (Томас Гоббс, сохрани он чувство юмора и по сей день, заметил бы, вероятно - если бы римские стоики внезапно приобрели возможность надувать пузыри из жевательных резинок без сахара, то этот не вполне съедобный объект стал бы причиной рождения и широкого распространения метафор, доступных разумению даже самых шаблонных из обитателей задних парт вдохновляемых европейскими ценностями и периодической печатью лицеев, гимназий, просто школ пост-советской демократии). Если кто нуждается в утешении и с этой задачей вполне справляется представление о том, что он не только не умрёт, но умирал, умирает и будет умирать - самое время усовершенствовать свою застольную аргументацию трудами персонажа, кончающего свою жизнь лишь по императорскому указанию (никаких инсинуаций).
Третье, высказывания о роли Фортуны могут и правда иметь некоторую ценность для плюралистов и релятивистов (и нет противоречия в том, что исходят эти слова из уст стоика); к примеру: ..maiorem iniuriam ipsi nobis fecimus quam a fortuna accepimus: illa unum abstulit, nos quemcumque non fecimus (LXIII) - или "Мы приносим себе вреда больше, нежели Фортуна, отнявшая у нас друга, тем, что ежечасно отказываем себе в возможности завести ещё одного". Это положение могло бы использоваться и практическими психологами в призванных благотворно влиять на состояние клиентов спекуляциях.
Более актуальным (и назидательным) может оказаться что-то наподобие: ..quare potius a fortuna impetrem ut det, quam a me ne petam? - или "С чего я взял, что имею право требовать от Фортуны подарков, не ожидая взамен обязательств?"
Четвёртое, если читатель берётся разбирать 65 писем, изданных 1960 лет назад, выводя из каждого по одной, показавшейся актуальной на момент чтения, цитате - значит, цитатор руководствуется какими-то конкретными мотивами, пусть даже оные носят сугубо лирический характер. Если какой-нибудь автор привлекает внимание человека, настроенного на лирический лад (до полнейшего пренебрежения социальным положением и финансовым достатком) - это может означать одно из двух: либо читатель растерял остатки понимания "морального долга" и пытается чтением "моральных писем" реабилитировать себя в глазах наседающих родных, близких, призванных к осуждению и оценке, формированию и поддержанию того же "морального облика", либо сочинитель не лишён известной литературной ценности и всё ещё сохраняет за собой право воспитать в интересующемся умение умозаключать, не смещая жизненной позиции; короче говоря, может сослужить службу художественному воплощению.
Пятое, наконец: ..si quando fatuo delectari volo, non est mihi longe quaerendus: me rideo - чего перевод всякий, уделивший время чтению и (задним числом) критике рецензии, в праве взять (и примерить) на себя.