What do you think?
Rate this book
Тень за правым плечом
В антикварном магазине Вены обнаружена рукопись – мемуары неизвестного лица, проживавшего в 1916 году в Вологодской губернии. Почти против воли автор записок оказывается вовлечен в череду тревожных и таинственных событий революционной поры. Как...
579 pages, Kindle Edition
2 people are currently reading
94 people want to read
Ratings & Reviews
Friends & Following
Create a free account to discover what your friends think of this book!
Community Reviews
Displaying 1 - 7 of 7 reviews
January 29, 2024
«мы живем, делая вид, что ничего не происходит: ходим в гимназию, учим детей, думая, что и дальше будем жить в своем пузыре, покуда вокруг все будет постепенно меняться к лучшему, потому что хуже уже вроде как придумать невозможно. но на корабле, получившем пробоину, не может спастись палуба второго класса, когда первый уйдет ко дну, так не бывает».
оно конечно опять хороший язык, фантастическое (не очень) исходное допущение, чтобы отправить читателя в Вологду в 1916 году, чудная эрудиция автора, сопровождаемая многочисленными подмигиваниями и мелкими секретиками, нежные салтыково-щедринки и сологубинки автора, который как здесь кажется, литературу любит, а людей - не очень (не то чтобы хочется поставить это ему в вину).
оно конечно роман о Революции и пособие как до неё дожить и как её пережить (учитывая фантастическое допущение - никак), будучи Обычными Людьми.
но хороший роман даёт благодарному читателю что-то своё, чего читателю очень хочется. мне это роман о времени и о его течении, о страхе за любимых и за нелюбимых, об одиночестве и возвращении к старому сюжету раз за разом. о том, как люди на самом деле появляются ниоткуда и исчезают в никуда, как с виду они люди, а приглядишься - лапки, коготки, звериный дух. о том, как говорить с мертвыми, если они молчат. о том, как именно на могилах мертвых появляются цветы.
отличный. спустя время обязательно хочу вернуться ещё раз.
оно конечно опять хороший язык, фантастическое (не очень) исходное допущение, чтобы отправить читателя в Вологду в 1916 году, чудная эрудиция автора, сопровождаемая многочисленными подмигиваниями и мелкими секретиками, нежные салтыково-щедринки и сологубинки автора, который как здесь кажется, литературу любит, а людей - не очень (не то чтобы хочется поставить это ему в вину).
оно конечно роман о Революции и пособие как до неё дожить и как её пережить (учитывая фантастическое допущение - никак), будучи Обычными Людьми.
но хороший роман даёт благодарному читателю что-то своё, чего читателю очень хочется. мне это роман о времени и о его течении, о страхе за любимых и за нелюбимых, об одиночестве и возвращении к старому сюжету раз за разом. о том, как люди на самом деле появляются ниоткуда и исчезают в никуда, как с виду они люди, а приглядишься - лапки, коготки, звериный дух. о том, как говорить с мертвыми, если они молчат. о том, как именно на могилах мертвых появляются цветы.
отличный. спустя время обязательно хочу вернуться ещё раз.
January 6, 2024
Роман (гениальный) явно писался сильно до начала последней фазы войны, ибо издан в 2022м, но война уже шла и "революционная ситуация" нагнаивалась. А потому уместнее говорить не о какой-то пророческой или прогностической силе романа, или даже о его неувядающей актуальности, а о том, что в россии за последние сто лет просто нихера не поменялось, и народ - по-прежнему масса идиотов для каких-нибудь большевиков и строителей "новой россии". Мы же по-прежнему на сломе и перепутье, у нас по-прежнему сплошной полонез Огинского перед нашествием абсолютного и беспримесного зла.
"Образованное сословие" (которое по-прежнему у нас образованное) автор тоже не щадит:
"...чем больше я погружалась в обыденную жизнь русского образованного класса средней руки, тем очевиднее становилась полная и абсолютная зависимость принадлежащих к нему лиц от указки их самоназначенных оракулов."
Ну и если говорить о по-мо кубиках русской литературы, из которых роман так игриво сложен, то это гораздо, гораздо лучше водолазкиного "Лавра".
Из другого прекрасного. Автор воспел наши бывшие края:
"...он жил на другом конце Москвы, в одном из мерзких юго-восточных районов, построенных в 70-е годы, чтобы быстро расселить очередной трудовой резерв, срочно делегированный в столицу ради немедленного запуска свежевозведенного завода… С тех пор вечности жерло охотно пожрало и завод, и резерв, и все поколение трудяг с лучистыми глазами и мозолистыми руками, оставив лишь россыпь несимпатичных зданий — этакие коралловые рифы средней полосы, заселенные новыми обитателями."
Употребил шизофреническое "Черлок Гольмс", браво. Прилагательное от Тотьмы у него - "тотемский", что отдельно смешно. (Огрехов редактуры, на самом деле, там очень мало, да и непонятно, баг это или фича, т.е. полная стилистическая эмуляция прозы сто-с-лишним-летней давности, а не облагораживание.) Кстати, чрезвычайно умные читатели упрекали его в каких-то "анахронизмах", так вот - это хуйня на постном масле, как бОльшая часть т.н. "мнений" этих самых чрезвычайно умных читателей.
Вот чудесное, но не исчерпывающее интервью автора Мите Волчеку: https://www.svoboda.org/a/angel-bezhi...
"Образованное сословие" (которое по-прежнему у нас образованное) автор тоже не щадит:
"...чем больше я погружалась в обыденную жизнь русского образованного класса средней руки, тем очевиднее становилась полная и абсолютная зависимость принадлежащих к нему лиц от указки их самоназначенных оракулов."
Ну и если говорить о по-мо кубиках русской литературы, из которых роман так игриво сложен, то это гораздо, гораздо лучше водолазкиного "Лавра".
Из другого прекрасного. Автор воспел наши бывшие края:
"...он жил на другом конце Москвы, в одном из мерзких юго-восточных районов, построенных в 70-е годы, чтобы быстро расселить очередной трудовой резерв, срочно делегированный в столицу ради немедленного запуска свежевозведенного завода… С тех пор вечности жерло охотно пожрало и завод, и резерв, и все поколение трудяг с лучистыми глазами и мозолистыми руками, оставив лишь россыпь несимпатичных зданий — этакие коралловые рифы средней полосы, заселенные новыми обитателями."
Употребил шизофреническое "Черлок Гольмс", браво. Прилагательное от Тотьмы у него - "тотемский", что отдельно смешно. (Огрехов редактуры, на самом деле, там очень мало, да и непонятно, баг это или фича, т.е. полная стилистическая эмуляция прозы сто-с-лишним-летней давности, а не облагораживание.) Кстати, чрезвычайно умные читатели упрекали его в каких-то "анахронизмах", так вот - это хуйня на постном масле, как бОльшая часть т.н. "мнений" этих самых чрезвычайно умных читателей.
Вот чудесное, но не исчерпывающее интервью автора Мите Волчеку: https://www.svoboda.org/a/angel-bezhi...
March 31, 2022
Всегда много пишут о том, что второй роман — испытание для писателя, особенно если первый опус получился отменным; даже есть некое название для синдрома почти стендалевского — кризис второго романа. Мне очень понравились "Грифоны"; оттого за ТЗПП я принималась не скажу, что с опаской (талант не пропьешь и не проездишь на велосипеде), но с некоторыми опасливыми ожиданиями, а более всего с нетерпением, что ура, автор снова порадует: так и вышло.
Мне ожидаемо текст понравился, но совсем по-другому, чем Грифоны. Начинается все весьма остроумно и заходный шаг судьбы в фабуле прямо отменный, сразу появляются совершенно живые герои и начинают жить в тексте. Как и в Грифонах, читателя ждут прекрасные пассажи (обо всем), великолепные детали — вроде увиденного в синематографе в 1917 году фильма “Весна”, коня бледа из Апокалипсиса и главное – пророчески жуткий очерк революции. К концу первой трети книги язык кажется очень ретроградным, как будто автор специально упражняется в употреблении оборотов, вышедших из обихода, и два-три постоянных выражения (вроде “человек такого склада” и др.) немного бросаются в глаза, но после перевала середины книги ощущение это (не поняла пока, субъективное или объективное) исчезает, впрочем, надо перечесть второй раз и сказать. В
книге определенно есть волшебство — это все, что связано с доктором и особенно с лисенком, переправа через Сестру ночью, о. Максим и конечно, волшебные детали вроде Батюшкова или сюжета с картиной (готовая обложка). Все про революцию довольно ужасное, к середине книги начинаешь думать, что автор всех ненавидит (кроме лисенка и собаки); но постепенно исключительная наблюдательность, тонкость сравнений исправляют жуткое впечатление; дочитав, чувствуешь только волшебство и благодарность — и приглашаешь в свои сны, разумеется, Петра Генриховича.
Надо прочесть второй раз – эта моя ноябрьская рецензия, кажется, устарела — как устарела и моя собственная ноябрьская, да что там, и февральская версия. Как я сейчас прочту это все — не представляю, а оттого вперед.
Мне ожидаемо текст понравился, но совсем по-другому, чем Грифоны. Начинается все весьма остроумно и заходный шаг судьбы в фабуле прямо отменный, сразу появляются совершенно живые герои и начинают жить в тексте. Как и в Грифонах, читателя ждут прекрасные пассажи (обо всем), великолепные детали — вроде увиденного в синематографе в 1917 году фильма “Весна”, коня бледа из Апокалипсиса и главное – пророчески жуткий очерк революции. К концу первой трети книги язык кажется очень ретроградным, как будто автор специально упражняется в употреблении оборотов, вышедших из обихода, и два-три постоянных выражения (вроде “человек такого склада” и др.) немного бросаются в глаза, но после перевала середины книги ощущение это (не поняла пока, субъективное или объективное) исчезает, впрочем, надо перечесть второй раз и сказать. В
книге определенно есть волшебство — это все, что связано с доктором и особенно с лисенком, переправа через Сестру ночью, о. Максим и конечно, волшебные детали вроде Батюшкова или сюжета с картиной (готовая обложка). Все про революцию довольно ужасное, к середине книги начинаешь думать, что автор всех ненавидит (кроме лисенка и собаки); но постепенно исключительная наблюдательность, тонкость сравнений исправляют жуткое впечатление; дочитав, чувствуешь только волшебство и благодарность — и приглашаешь в свои сны, разумеется, Петра Генриховича.
Надо прочесть второй раз – эта моя ноябрьская рецензия, кажется, устарела — как устарела и моя собственная ноябрьская, да что там, и февральская версия. Как я сейчас прочту это все — не представляю, а оттого вперед.
March 5, 2024
I was absolutely enthralled by this novel, its style, pace and characters. Can't wait to read this writer's first book.
January 28, 2025
Прекрасный роман. Давно не получал такого удовольствия от чтения современной прозы на русском языке. Форма романа великолепна, содержание - местами спорное, сюжетные линии провисают и ничем не заканчиваются, но, наверное, этим роман похож на жизнь. Жизнь в романе проходит в период революции 1917го, фокусируясь на жизни «среднего класса», их маленькое мещанское счастье формата инфо-пузыря в 1916 и тотальное разрушение в 1917м и далее, с легкой приправой в в виде мистики и ино-мировым происхождением протагониста (или нет?).
December 30, 2022
The special property of Alexander Sobolev's prose to enchant in the process of reading, plunging into a partly euphoric state, has a downside - having stopped, you experience an almost inevitable withdrawal. That's how we humans are arranged, forced to pay for all the good things that fate gives. That is why for myself I have already planned a dozen years ago that I would read travel notes and stories about little-known poets of the Silver Age from Luke from Leiden (lucas_v_leyden is the author's nickname in LJ) in a wise and hardened old age.
But seriously, yes, it is impossible not to love him and he is one of the very few in the space of universal literacy who speaks the language at a level that makes one doubt the perfect earthiness of this gift. Maybe that's why the idea of "angel's notes" falls so organically on the perception of none of the reviewers, and they traditionally write a lot about Sobolev and all decent people - no one comes up with the idea of doubting, mentioning the unreliable narrator beloved by critics. But in order.
Отставленный ангел
Небольшая стайка ос или пчел вполне может зажалить до смерти любое, сколь угодно крупное, живое существо. Россия с самого начала была живой, а не големом, слепленным из глины и крови, и поэтому оказалась уязвимой.
Особое свойство прозы Александра Соболева зачаровывать в процессе чтения, погружая в состояние отчасти эйфорическое, имеет оборотную сторону - прекратив, переживаешь почти неизбежную абстиненцию. Так уж мы, люди, устроены, вынужденные платить за все хорошее, чем дарит судьба. Именно потому для себя я уже с десяток лет назад наметила, что стану по кругу читать путевые заметки и рассказы о малоизвестных поэтах Серебряного века от Луки из Лейдена (lucas_v_leyden - ник авт��ра в ЖЖ) в умудренной и закаленной старости.
А если серьезно, то да, его невозможно не любить и он один из очень немногих в пространстве всеобщей грамотности, кто владеет языком на уровне, заставляющем усомниться в совершенной земнородности этого дара. Может потому так органично ложится на восприятие идея "записок ангела" и никому из рецензентов, а пишут о Соболеве традиционно много и все люди достойные - никому не приходит идея усомниться, помянув любимого критиками ненадежного рассказчика. Но по порядку.
В основе сюжета прием найденной рукописи - хочется сказать "рукопись, найденная в бутылке", но в одном ученом сообществе все того же ЖЖ мне всякий раз за это пеняют, указывая на физическую невозможность поместить сколько-нибудь значительного объема текст в какую угодно крупную бутылку, потому мы с Эдгаром нашим По, всхлипнув, про бутылку ничего не скажем, а скажем вовсе про антикварную лавочку в Вене, где герой, прибывший на филологический симпозиум и манкировавший банкетом, предпочтя ему одинокую прогулку по городу, неожиданно натыкается на стопку тетрадей, исписанных по-русски каллиграфическим почерком с дореформенными ерами и ятями.
Содержание не оставляет сомнений в том, что написаны они ангелом, Не тем, что по небу полуночи летел и тихую песню пел, и не Огненным как у Брюсова, и не вестником, как Гавриил, а вовсе даже рядовым ангелом-хранителем, который, если верить фольклору, стоит у каждого из нас за правым плечом, в то время, как за левым - приставленный ко всякому персональный бес. Только в случае Серафимы Ильиничны невидимость и бесплотность дала сбой. Она не знает, почему и зачем, и в целом не озабочена метафизикой. Она знает лишь свою цель - охранять жизнь единственного человеческого существа, данного под опеку.
Божьей волей для нее это младенец Анастасия, Стейси - как эмансипированная и склонная к эпатажу мать зовет девочку. Дочь гимназического учителя из провинциальной Вологды. Никакой скудности и убожества, оба родителя унаследовали приличный капитал и вполне могли бы жить как рантье, работа Льва Львовича скорее волонтерство. Как бы там ни было, а Серафиме, благоприятным стечением обстоятельств, удается не только сделаться крестной матерью своей подопечной, но и поселиться от нее в непосредственной близости, став неизменной участницей жизни семьи.
Спокойный размеренный обывательский быт, со вкусной едой на отменно сервированном столе, с умными разговорами, среди которых тема борьбы за счастье народное если и всплывает, то усмиряема бывает хозяйским: "а не заказать ли нам завтра Жанне Робертовне селянку?" На дворе, тем временем, 1917. Каждый читал про Революцию и Гражданскую, много на эту тему написано хорошего и разного, от "Хождения по мукам" и "Доктора Живаго" до "Высокой крови" Самсонова, "Тень за правым плечом" - это такой, если и не ангельский, то наверняка уж не вполне человеческий взгляд на события, в котором "ничто не предвещало" и "все говорило за то, что"; "никому, кроме Шленских с Быченковыми и человеческого отребья не на радость" и "но по большому счету все это не имеет значения, была бы Стейси жива-здорова".
У того, кто прочтет этот мой текст, может сложиться, что книга едва ли не блоковское: "Предатели! Погибла Россия", что неверно. Здесь столько и о стольких немыслимо интересных вещах. Чего стоит история с поддельными манускриптами и письмами-найденными-в-бутылке батюшки о.Максима. А как немыслимо хороша болотная робинзонада доктора Айболита Веласкеса. А как уместен и не чрезмерен мистический элемент.
Роман можно бесконечно разбирать на составляющие, любуясь красотой и соразмерностью всякого элемента и эталонным качеством скрепляющих слов, но не менее важно сказать о цельном здании, которое, сколько поняла, неочевидно большинству читателей. Смотрите, здесь просто. Это история отставленного ангела. Берегини, от которой отказались, и какова бы ни была причина, все, что после - это без. И речь не только и не столько о девочке Стейси, которую мать с отчимом увозят в Аргентину.
Так что же, оставь надежду, всяк? Ну нет, пока живем надеемся. Запас благости, как и запас удачливости возобновимая величина, и грифоны охраняют лиру.
But seriously, yes, it is impossible not to love him and he is one of the very few in the space of universal literacy who speaks the language at a level that makes one doubt the perfect earthiness of this gift. Maybe that's why the idea of "angel's notes" falls so organically on the perception of none of the reviewers, and they traditionally write a lot about Sobolev and all decent people - no one comes up with the idea of doubting, mentioning the unreliable narrator beloved by critics. But in order.
Отставленный ангел
Небольшая стайка ос или пчел вполне может зажалить до смерти любое, сколь угодно крупное, живое существо. Россия с самого начала была живой, а не големом, слепленным из глины и крови, и поэтому оказалась уязвимой.
Особое свойство прозы Александра Соболева зачаровывать в процессе чтения, погружая в состояние отчасти эйфорическое, имеет оборотную сторону - прекратив, переживаешь почти неизбежную абстиненцию. Так уж мы, люди, устроены, вынужденные платить за все хорошее, чем дарит судьба. Именно потому для себя я уже с десяток лет назад наметила, что стану по кругу читать путевые заметки и рассказы о малоизвестных поэтах Серебряного века от Луки из Лейдена (lucas_v_leyden - ник авт��ра в ЖЖ) в умудренной и закаленной старости.
А если серьезно, то да, его невозможно не любить и он один из очень немногих в пространстве всеобщей грамотности, кто владеет языком на уровне, заставляющем усомниться в совершенной земнородности этого дара. Может потому так органично ложится на восприятие идея "записок ангела" и никому из рецензентов, а пишут о Соболеве традиционно много и все люди достойные - никому не приходит идея усомниться, помянув любимого критиками ненадежного рассказчика. Но по порядку.
В основе сюжета прием найденной рукописи - хочется сказать "рукопись, найденная в бутылке", но в одном ученом сообществе все того же ЖЖ мне всякий раз за это пеняют, указывая на физическую невозможность поместить сколько-нибудь значительного объема текст в какую угодно крупную бутылку, потому мы с Эдгаром нашим По, всхлипнув, про бутылку ничего не скажем, а скажем вовсе про антикварную лавочку в Вене, где герой, прибывший на филологический симпозиум и манкировавший банкетом, предпочтя ему одинокую прогулку по городу, неожиданно натыкается на стопку тетрадей, исписанных по-русски каллиграфическим почерком с дореформенными ерами и ятями.
Содержание не оставляет сомнений в том, что написаны они ангелом, Не тем, что по небу полуночи летел и тихую песню пел, и не Огненным как у Брюсова, и не вестником, как Гавриил, а вовсе даже рядовым ангелом-хранителем, который, если верить фольклору, стоит у каждого из нас за правым плечом, в то время, как за левым - приставленный ко всякому персональный бес. Только в случае Серафимы Ильиничны невидимость и бесплотность дала сбой. Она не знает, почему и зачем, и в целом не озабочена метафизикой. Она знает лишь свою цель - охранять жизнь единственного человеческого существа, данного под опеку.
Божьей волей для нее это младенец Анастасия, Стейси - как эмансипированная и склонная к эпатажу мать зовет девочку. Дочь гимназического учителя из провинциальной Вологды. Никакой скудности и убожества, оба родителя унаследовали приличный капитал и вполне могли бы жить как рантье, работа Льва Львовича скорее волонтерство. Как бы там ни было, а Серафиме, благоприятным стечением обстоятельств, удается не только сделаться крестной матерью своей подопечной, но и поселиться от нее в непосредственной близости, став неизменной участницей жизни семьи.
Спокойный размеренный обывательский быт, со вкусной едой на отменно сервированном столе, с умными разговорами, среди которых тема борьбы за счастье народное если и всплывает, то усмиряема бывает хозяйским: "а не заказать ли нам завтра Жанне Робертовне селянку?" На дворе, тем временем, 1917. Каждый читал про Революцию и Гражданскую, много на эту тему написано хорошего и разного, от "Хождения по мукам" и "Доктора Живаго" до "Высокой крови" Самсонова, "Тень за правым плечом" - это такой, если и не ангельский, то наверняка уж не вполне человеческий взгляд на события, в котором "ничто не предвещало" и "все говорило за то, что"; "никому, кроме Шленских с Быченковыми и человеческого отребья не на радость" и "но по большому счету все это не имеет значения, была бы Стейси жива-здорова".
У того, кто прочтет этот мой текст, может сложиться, что книга едва ли не блоковское: "Предатели! Погибла Россия", что неверно. Здесь столько и о стольких немыслимо интересных вещах. Чего стоит история с поддельными манускриптами и письмами-найденными-в-бутылке батюшки о.Максима. А как немыслимо хороша болотная робинзонада доктора Айболита Веласкеса. А как уместен и не чрезмерен мистический элемент.
Роман можно бесконечно разбирать на составляющие, любуясь красотой и соразмерностью всякого элемента и эталонным качеством скрепляющих слов, но не менее важно сказать о цельном здании, которое, сколько поняла, неочевидно большинству читателей. Смотрите, здесь просто. Это история отставленного ангела. Берегини, от которой отказались, и какова бы ни была причина, все, что после - это без. И речь не только и не столько о девочке Стейси, которую мать с отчимом увозят в Аргентину.
Так что же, оставь надежду, всяк? Ну нет, пока живем надеемся. Запас благости, как и запас удачливости возобновимая величина, и грифоны охраняют лиру.
March 13, 2023
Great author and not a bad book. Even I have some wholes inside the plot (maybe on authors purpose) and some places with so much no needed information on the other side, I enjoyed the reading.
Displaying 1 - 7 of 7 reviews