"Правосудие", которое писалось Дюрренматтом 28 лет, является антидетективом, где убийство некоего профессора Винтера совершается на глазах у большого числа людей и имя убийцы известно сразу -Исаак Колер. Но неизвестна причина убийства, которая и расследуется начинающим адвокатом Шпетом. Колер - увлечен бильярдом, и он одним ударом кия даёт расстановку следующих убийств.
Он прекрасный манипулятор, который как кукловод за ниточки двигает куклами в своей игре, и он успешно добивается оправдательного приговора, несмотря на множество свидетелей совершенного им убийства. Вот такая казуистика. К сожалению, случаи такого "правосудия" бывают.
Дюрренматта интересует не столько детективная составляющая, сколько недостатки и проблемы своей страны (схожесть очевидна и для других стран), которые он едко критикует, а также этические и философские вопросы, при этом, этот роман - карикатура на общество.
Дюрренматт размышляет о справедливости. "Справедливость — не чье-то личное дело. И еще она могла бы спросить меня: справедливость, а зачем? Ради нашего общества? Одним скандалом, одной темой для разговоров больше, а послезавтра новая повестка дня все равно выдвинет другие вопросы. Вывод из логического упражнения: польза от справедливости не перевешивает в глазах Елены ее папочку. Для юриста — вывод трагический."
С ехидцей обозревая историю страны, автор делает нелицеприятный вывод: "Землю, которую нация собиралась защищать до последней капли крови, скупают иностранцы, чужие руки содействуют процветанию хозяйства, свои же в лучшем случае осуществляют общее руководство, хотя едва ли правят, граждане государства образуют верхний слой, а под ним, скучившись в жилищах, сдаваемых за бешеные деньги, ютятся бедные и работящие итальянцы, греки, испанцы, португальцы и турки, нередко презираемые, зачастую неграмотные, илоты, на взгляд многих хозяев — существа низшего сорта, которые, пополнив ряды сознательного пролетариата и обладая превосходством как результатом привычки к умеренности, могут заявить о своих правах, вдруг осознав, что фирма, именующая себя нашим государством и уже наполовину перекупленная иностранным капиталом, зависит от них целиком и полностью. Как мы смутно о том догадываемся, протирая глаза в немом изумлении, наше маленькое государство на самом-то деле ушло с исторической арены, едва оно присоединилось к большому бизнесу."
Он видит в этой тенденции и глобальные риски "ошвейцариться": "...коль скоро мы деполитизировали политику — вот где мы устремлены в будущее, вот где мы вполне современны, вот где проявляется наш новаторский дух; миру суждено либо погибнуть, либо полностью «ошвейцариться»; итак, коль скоро от политики нечего больше ожидать ни чудес, ни новой жизни, разве что — да и то лишь изредка — дорог с еще лучшим покрытием, коль скоро сама страна с точки зрения биологической ведет себя вполне прилично и не слишком усердствует в деторождении (то, что мы малочисленны, составляет наше великое преимущество, а то, что благодаря иностранным рабочим наша раса мало-помалу улучшается — преимущество величайшее), любое нарушение повседневной суеты вызывает взрыв благодарности, любое разнообразие желанно, благо ежегодное торжественное шествие гильдий с его закостенелым церемониалом никак не способно возместить отсутствие карнавала."
Отмечая черты общества, такие как патриархальность, мещанское прилежание, нежелание жить настоящим, писатель ставит их причиной того, что "Наша общность по сути своей обернулась полицейским государством, которое сует свой нос решительно во все, в нравственность и в транспорт (причем и то и другое находится в хаотическом состоянии). Полицейский не является более символом защиты, скорей уж символом преследований."
Дюрренматт иронизирует над стереотипами восприятия обществом элиты "...быть политическим деятелем и предпринимателем уже само по себе подразумевает высочайшую нравственность" и лёгкость пребывания в стенах пенитенциарной системы, где Колер играет в гольф и, вообще, выглядит вполне счастливым.
Проводя повторное расследование, Шпет приходит к парадоксальному мнению, что справедливость можно восстановить только преступлением.
Делая философские отступления на темы времени и мира, всеобщей истории, автор ставит важные вопросы: "Но как этот мир, если у него вообще сыщется время, чтобы называть себя миром, как воспринимает свое время он? Останавливается ли оно в его восприятии, и если да, знает ли он, как с ним поступить? Убегает ли оно от него? А то и вовсе проносится у него над головой, как ураган, как торнадо, швыряя автомобили друг на друга, срывая поезда с рельсов, разбивая гигантские лайнеры о скалы, предавая города огню? Как объективно раскручивается время нашего сорокалетнего, доступного измерению мира, время, когда настоящая война, во имя которой идет непрерывная гонка вооружений, кажется все более немыслимой, хотя замыслы ее вынашиваются непрерывно? А наше мирное время, ради сохранения которого миллионы выходят на демонстрацию, носят транспаранты, подпева��т рок-группам и молятся, не приняло ли оно уже давным-давно форму того, что мы некогда именовали войной, поскольку мы сами для собственного успокоения исправно уснащаем наш мир разными катастрофами? Всеобщая история сулит человечеству бесконечное время, для земли же, если судить объективно, оно, быть может, представляется лишь скоротечным эпизодом, даже меньше чем эпизодом — некий инцидент не дольше одной земной секунды, с точки зрения космической почти не поддающийся восприятию и оставляющий по себе едва заметный рубец. Едва поднявшись из земли, еще увязая в глине, дорийцы мнили, будто нападают на самих себя. Вот так и мы в действительности, едва уцелев после ледникового периода, нападаем на самих себя, будь то в дни мира, будь то в дни войны, мужчины на женщин, женщины на мужчин, мужчины на мужчин, женщины на женщин, руководимые не разумом, а инстинктом, имеющим за плечами на миллионы лет более длительное развитие, нежели разум, и непостижимым в своих мотивах. Вот так, грозя атомной, водородной, нейтронной бомбами, мы уберегаем себя от самого страшного, подобно гориллам, бьем себя кулаками в грудь, дабы устрашить стаи других горилл, и в то же время рискуем погибнуть от того самого мира, который мы силимся уберечь, погибнуть, чтобы ветви мертвых лесов скрыли наше издыхание. "
Мне нравится мысль Дюрренматта: "Рубить деревья очень грустно, их не рубят, их убивают." Я тоже так думаю, с грустью глядя, как в нашем городе исчезают деревья во имя невразумительных целей расширения дорог или улучшения видимости витрин и рекламных вывесок с проезжающих машин.