What do you think?
Rate this book
Американские дневники
Прижизненное издание.
Москва, 1956 год. Издательство "Советский писатель".
Издательский переплет. Сохранность хорошая.
В 1955 году писатель Борис Полевой в составе делегации советских журналистов совершил поездку по США. В издании представлены путевые записки, созданные во время этого путешествия.
Москва, 1956 год. Издательство "Советский писатель".
Издательский переплет. Сохранность хорошая.
В 1955 году писатель Борис Полевой в составе делегации советских журналистов совершил поездку по США. В издании представлены путевые записки, созданные во время этого путешествия.
388 pages, Hardcover
First published January 1, 1956
11 people want to read
About the author
Boris Polevoi
23 books23 followersBoris Nikolaevich Polevoi (Russian: Борис Николаевич Полевой) was a notable Soviet writer. He is the author of the book Story of a Real Man about a Soviet World War II fighter pilot Alexei Petrovich Maresiev (or Alexej Petrovich Maresjev).
Борис Николаевич Полевой русский советский журналист и писатель-прозаик. Лауреат двух Сталинских премий второй степени (1947, 1949). Лауреат Международной премии Мира (1959). Член ВКП(б) с 1940 года.
Борис Николаевич Полевой русский советский журналист и писатель-прозаик. Лауреат двух Сталинских премий второй степени (1947, 1949). Лауреат Международной премии Мира (1959). Член ВКП(б) с 1940 года.
Ratings & Reviews
Friends & Following
Create a free account to discover what your friends think of this book!
Community Reviews
Displaying 1 of 1 review
August 14, 2014
Продолжаем наше увлекательное, хоть и вполне предсказуемое странствие по страницам советской американы. Первое, что следует сказать, про эту книжку, вышедшую в 1956-м, — это, конечно, никакие не «дневники». С самого начала — казенный пропагандистский фальшак, чей слог настолько поистине ужасен, что сводит зубы. Но — по порядку.
В 1955 году компания сытно прикормленной сволочи, подвизающейся в ведущих советских газетах и не знающая в большинстве своем английского, получает возможность и карт-бланш обосрать чужую страну. С первых дней отъезда они бухают и тоскуют по оставленной родине (что ехали тогда, спрашивается). Поют песни в разных не пригодных для этого местах, — куда ж без песен-то. Весьма напоминают собой купцов Лейкина и прочих «русских людей на рандеву». Полевой пописывает что-то в блокнотике своим фирменным агитпроповским канцеляритом (что писали другие члены делегации мне, к счастью, неведомо): банальные мысли, банальные наблюдения — вернее, их отсутствие, ни деталей, ни чего-то хоть сколько-нибудь достойного внимания. Госдеп отрабатывает на них свою обычную туристическую обменную программу — по большей части пошлятину, конечно (хотя непонятно, как их пустили, например, в Неваду, где ядерные испытания велись уже четыре года), а они жаждали пропагандистского мяса — «жизни простых рабочих», «простых индейцев», везде искали ударников труда и удивлялись, что никто не может им назвать лучшего рабочего при строительстве Оклендского моста… и т.д. Т.е. фактически, никакой Америки они не увидели. А что успели заметить — того либо не поняли, либо наврали.
Но если б даже она им попалась, они бы не смогли ее опознать. К примеру, они так восторгаются ушлепками-мормонами в Юте, что впору жениться (непонятно, куда смотрел первый отдел; Бригэм Янг для Полевого — чуть ли не герой национально-освободительного движения; его наш автор называет «Брэйэмом», но лингвистика — отдельная тема тут). В Юте же восхищается варварской методикой strip mining — но не поражен, потому что в СССР карьерным способом руду добывают еще более варварски, куда там американцам. Они сопоставляют все с советскими пейзажами и достижениями: например, им показывают автоматику на заводе Форда, а они говорят: подумаешь, у нас тоже есть автоматические бетономешалки (я не шучу). Пассаж о женской моде достоин, конечно, отдельного цитирования: «Но насколько проще, естественнее и приятнее выглядит женщина даже в обычном ситцевом платье, с просто уложенной косой по сравнению с этими смешными клоунчиками с обтерханными головами или с распущенной косой, подвязанной у затылка и торчащей на манер жеребячьего хвоста» (стр. 46-47). Зато мы в области балета, знамо дело. В Сан-Франциско они умудряются не заметить моста Золотые ворота, хотя казалось бы. Марка Твэна (sic) Полевой знает, но переводит его кличку как-то совсем несоразмерно, а тетушку Полли считает бабушкой Тома Сойера. Из всего искусства они ценят только реалистический китч, а по поводу всего, что не соответствует их узколобым представлениям, они разражаются бранью в духе соображений о моде выше.
Плавно переходим к прекрасному. Их воображение поражает, например, «великолепный исполнитель народных песен Фрэнки Лэйн» — до того, что к нему в тексте Полевой возвращается не раз. Посмотрите ради интереса, какие такие народные песни пел этот американо-итальянский эдуард-хиль. В музыке вообще Полевой опознает только два инструмента – скрипку и гобой, пишет об этом не раз (если оказывается на концерте — отмечает исполнение исполнителей только на этих инструментах). Ну и «Поля» Робсона, конечно знает (был такой французский певец басом, большой друг советского союза).
Про кино тоже смешно. Почетного упоминания удостаивается Мэрилин Монро, Джек Бенни «составил бы честь любому нашему театру» или какая-то подобная хуета, зато они побывали на съемках двух реальных фильмов: «Ransom!» («Украденный мальчик» в передаче Полевого) с Гленном Фордом, который якобы распелся им в любви к системе Станиславского (хотя по даже корявой передаче того, что он говорил, система выходила все же Чехова) и «The Swan», где познакомились с Грейс Келли, которую Полевой обозвал «именно девушкой-труженицей, простой и, несомненно, одаренной». Последний фильм поставил меня в легкий тупик — наш выдающийся киновед приписал авторство этого фильма некоему режиссеру Моргану Худейнсу, «одному из выдающихся мастеров Голливуда». До сих пор не понимаю, кого он имел в виду — ставил этот фильм, как известно, Чарлз Видор, а человека с такой идиотской фамилией мне в американском кино вообще обнаружить не удалось, я даже не понимаю, что таким манером можно было исказить. Еще они познакомились в Голливуде с Дэниэлом Амфитеатровым и были на съемках фильма «Габи» — видели там в одной сцене Майкла Панаева (у Полевого он Мишель — французское кино, видать, потому что), которого сочли балетмейстером фильма, хотя он там лишь играет роль учителя балета, и Александра Родзянко (но этот, похоже, миф — в актерском составе фильма мне его обнаружить не удалось). Из прочих русских в книге сколько-то заметно присутствует только сын барона Врангеля и молокане (то ли аризонские, то ли калифорнийские — наш автор тут как-то изолгался и запутался окончательно).
Кроме того, наши герои побывали в «Земле Диснея», назвав Уолта «неутомимым другом американской детворы» (стр. 247 — тут я напрягся, представив возможные коннотации; Сталин-то подох всего за год до этого) и посмотрели его фильм (в Париже, правда) «80 тысяч лье под водой» (сочли шедевром).
Да, я про язык обещал. Классик советской литературы Борис Полевой убежден, что английские слова cattle, copper, cotton, climate пишутся через букву «Ку». Удивительно, что я некоторые фамилии в его передаче опознал. Грамотно он пишет только имя «Джон Смит», и этим пропагандистским приемом — взывать к несомненно и бездарно выдуманному солдату, с которым он якобы встретился на Эльбе, — Полевой заебал до невозможности (как и цитированием анонимных записок на тему «миру мир»).
Но одна из ключевых сцен в книге — это, конечно, празднование 7 ноября в Аризоне. Она настолько карикатурна, что даже развлекает. Наши герои скучают по дому, по параду на Красной площади, бухают, конечно, поют песни и — ни за что не поверите… «Пока остальные вскрывали банки, откупоривали бутылки, раскладывали все эти сокровища на столе, Аджубей и Софронов писали плакаты: Да здравствует 38-я годовщина Великой Октябрьской социалистической революции! Да здравствует наша любимая родина!» (стр. 260) Вот этот последний особенно разбил мне сердце. Плакат. В Аризоне. Наша любимая. Да здравствует. Блядь. Это же шизофрения, нет?
Отчетливее всего подлость и убожество советского мышления этой кодлы видна в контексте другой книги, написанной тогда же: «Русского дневника» Джона Стайнбека (с фотографиями Роберта Капы). Она вышла семью годами ранее, в 1948-м, и при советской власти, если мне не изменяет память, не переводилась и не издавалась, будучи признана чуть ли не клеветнической, хотя она была по-туристки честна и интересна; по крайней мере, в ней было не пропаганды и вранья, и она была написана человеческим языком. Читать Стайнбека и Полевого параллельно было бы очень полезно, я думаю, для зрения. Вот чем ответили советские писатели на происки проклятых империалистов. Суки.
Но показательнее всего, конечно, отношение нашего писателя к литературе. Кто же имеет значение для нашего классика в американской литературе? Кто способен рассказать ему об Америке лучше прочих? Лион Фейхтвангер, Стефан Гейм (известные американцы), Хауард Фэст (Говард Фаст, само собой, для всех советских людей). Ну и мертвые классики, числом четверо: Марк Твэн, Джэк Лондон, О-Генри, Теодор Драйзер. Все, на этом знакомство с американской литературой закончено. С Фэстом и Фейхтвангером они встретились, и читать об их убогих разговорах мучительно и стыдно.
Но кульминация цинизма, позора и блядства этой книги, конечно, — встреча с Этел Лиллиан Войнич. Еще живой (она умрет через пять лет). Наши герои вваливаются к ней домой (незадолго до этого Таратута сделала свое открытие — писательница еще жива, оказывается, охуеть), купив розовые астры в киоске под ее многоквартирным домом, и начинают преклоняться. При этом они, конечно, видят, что живет она сильно небогато, — Полевой упоминает, что существует она на деньги своей компаньонки-библиотекаря (а сколько получают библиотекари традиционно, мы отлично знаем), и это не мешает ему рассказывать ей о феноменальном успехе ее книги в совке: 90 изданий на 49 языках, 2 кинофильма, пьеса… Советские бляди ни разу за все это время не заплатили ей ни гроша. Хрущев подписал свой указ только в декабре 1955-го, когда делегация с Полевым вернулась (да и не знаем мы, была ли она инструментальна в принятии этого решения), и на фоне оценок тиражей в 2,5 миллиона (на самом деле, конечно, в разы больше) эти 15 тысяч долларов выглядят плевком. Кстати, я не знаю, получила она хоть что-то с этих денег. Судя по хронике «Патэ» 1959 года, условия жизни у нее не изменились — видна та же квартира в том же доме и даже с той же обстановкой, что в 55-м описывал Полевой. Но, может, на похороны хватило.
А Полевой, и без того лауреат двух сталинский премий, проживет еще четверть века. За вот эту мерзкую, скверно написанную и лживую книжонку ни о чем получит в 1959-м «Международную премию мира». Успеет подписать письмо против Сахарова и Солженицына в 1973-м. Настоящий человек, в общем, чё. Так и надо.
В 1955 году компания сытно прикормленной сволочи, подвизающейся в ведущих советских газетах и не знающая в большинстве своем английского, получает возможность и карт-бланш обосрать чужую страну. С первых дней отъезда они бухают и тоскуют по оставленной родине (что ехали тогда, спрашивается). Поют песни в разных не пригодных для этого местах, — куда ж без песен-то. Весьма напоминают собой купцов Лейкина и прочих «русских людей на рандеву». Полевой пописывает что-то в блокнотике своим фирменным агитпроповским канцеляритом (что писали другие члены делегации мне, к счастью, неведомо): банальные мысли, банальные наблюдения — вернее, их отсутствие, ни деталей, ни чего-то хоть сколько-нибудь достойного внимания. Госдеп отрабатывает на них свою обычную туристическую обменную программу — по большей части пошлятину, конечно (хотя непонятно, как их пустили, например, в Неваду, где ядерные испытания велись уже четыре года), а они жаждали пропагандистского мяса — «жизни простых рабочих», «простых индейцев», везде искали ударников труда и удивлялись, что никто не может им назвать лучшего рабочего при строительстве Оклендского моста… и т.д. Т.е. фактически, никакой Америки они не увидели. А что успели заметить — того либо не поняли, либо наврали.
Но если б даже она им попалась, они бы не смогли ее опознать. К примеру, они так восторгаются ушлепками-мормонами в Юте, что впору жениться (непонятно, куда смотрел первый отдел; Бригэм Янг для Полевого — чуть ли не герой национально-освободительного движения; его наш автор называет «Брэйэмом», но лингвистика — отдельная тема тут). В Юте же восхищается варварской методикой strip mining — но не поражен, потому что в СССР карьерным способом руду добывают еще более варварски, куда там американцам. Они сопоставляют все с советскими пейзажами и достижениями: например, им показывают автоматику на заводе Форда, а они говорят: подумаешь, у нас тоже есть автоматические бетономешалки (я не шучу). Пассаж о женской моде достоин, конечно, отдельного цитирования: «Но насколько проще, естественнее и приятнее выглядит женщина даже в обычном ситцевом платье, с просто уложенной косой по сравнению с этими смешными клоунчиками с обтерханными головами или с распущенной косой, подвязанной у затылка и торчащей на манер жеребячьего хвоста» (стр. 46-47). Зато мы в области балета, знамо дело. В Сан-Франциско они умудряются не заметить моста Золотые ворота, хотя казалось бы. Марка Твэна (sic) Полевой знает, но переводит его кличку как-то совсем несоразмерно, а тетушку Полли считает бабушкой Тома Сойера. Из всего искусства они ценят только реалистический китч, а по поводу всего, что не соответствует их узколобым представлениям, они разражаются бранью в духе соображений о моде выше.
Плавно переходим к прекрасному. Их воображение поражает, например, «великолепный исполнитель народных песен Фрэнки Лэйн» — до того, что к нему в тексте Полевой возвращается не раз. Посмотрите ради интереса, какие такие народные песни пел этот американо-итальянский эдуард-хиль. В музыке вообще Полевой опознает только два инструмента – скрипку и гобой, пишет об этом не раз (если оказывается на концерте — отмечает исполнение исполнителей только на этих инструментах). Ну и «Поля» Робсона, конечно знает (был такой французский певец басом, большой друг советского союза).
Про кино тоже смешно. Почетного упоминания удостаивается Мэрилин Монро, Джек Бенни «составил бы честь любому нашему театру» или какая-то подобная хуета, зато они побывали на съемках двух реальных фильмов: «Ransom!» («Украденный мальчик» в передаче Полевого) с Гленном Фордом, который якобы распелся им в любви к системе Станиславского (хотя по даже корявой передаче того, что он говорил, система выходила все же Чехова) и «The Swan», где познакомились с Грейс Келли, которую Полевой обозвал «именно девушкой-труженицей, простой и, несомненно, одаренной». Последний фильм поставил меня в легкий тупик — наш выдающийся киновед приписал авторство этого фильма некоему режиссеру Моргану Худейнсу, «одному из выдающихся мастеров Голливуда». До сих пор не понимаю, кого он имел в виду — ставил этот фильм, как известно, Чарлз Видор, а человека с такой идиотской фамилией мне в американском кино вообще обнаружить не удалось, я даже не понимаю, что таким манером можно было исказить. Еще они познакомились в Голливуде с Дэниэлом Амфитеатровым и были на съемках фильма «Габи» — видели там в одной сцене Майкла Панаева (у Полевого он Мишель — французское кино, видать, потому что), которого сочли балетмейстером фильма, хотя он там лишь играет роль учителя балета, и Александра Родзянко (но этот, похоже, миф — в актерском составе фильма мне его обнаружить не удалось). Из прочих русских в книге сколько-то заметно присутствует только сын барона Врангеля и молокане (то ли аризонские, то ли калифорнийские — наш автор тут как-то изолгался и запутался окончательно).
Кроме того, наши герои побывали в «Земле Диснея», назвав Уолта «неутомимым другом американской детворы» (стр. 247 — тут я напрягся, представив возможные коннотации; Сталин-то подох всего за год до этого) и посмотрели его фильм (в Париже, правда) «80 тысяч лье под водой» (сочли шедевром).
Да, я про язык обещал. Классик советской литературы Борис Полевой убежден, что английские слова cattle, copper, cotton, climate пишутся через букву «Ку». Удивительно, что я некоторые фамилии в его передаче опознал. Грамотно он пишет только имя «Джон Смит», и этим пропагандистским приемом — взывать к несомненно и бездарно выдуманному солдату, с которым он якобы встретился на Эльбе, — Полевой заебал до невозможности (как и цитированием анонимных записок на тему «миру мир»).
Но одна из ключевых сцен в книге — это, конечно, празднование 7 ноября в Аризоне. Она настолько карикатурна, что даже развлекает. Наши герои скучают по дому, по параду на Красной площади, бухают, конечно, поют песни и — ни за что не поверите… «Пока остальные вскрывали банки, откупоривали бутылки, раскладывали все эти сокровища на столе, Аджубей и Софронов писали плакаты: Да здравствует 38-я годовщина Великой Октябрьской социалистической революции! Да здравствует наша любимая родина!» (стр. 260) Вот этот последний особенно разбил мне сердце. Плакат. В Аризоне. Наша любимая. Да здравствует. Блядь. Это же шизофрения, нет?
Отчетливее всего подлость и убожество советского мышления этой кодлы видна в контексте другой книги, написанной тогда же: «Русского дневника» Джона Стайнбека (с фотографиями Роберта Капы). Она вышла семью годами ранее, в 1948-м, и при советской власти, если мне не изменяет память, не переводилась и не издавалась, будучи признана чуть ли не клеветнической, хотя она была по-туристки честна и интересна; по крайней мере, в ней было не пропаганды и вранья, и она была написана человеческим языком. Читать Стайнбека и Полевого параллельно было бы очень полезно, я думаю, для зрения. Вот чем ответили советские писатели на происки проклятых империалистов. Суки.
Но показательнее всего, конечно, отношение нашего писателя к литературе. Кто же имеет значение для нашего классика в американской литературе? Кто способен рассказать ему об Америке лучше прочих? Лион Фейхтвангер, Стефан Гейм (известные американцы), Хауард Фэст (Говард Фаст, само собой, для всех советских людей). Ну и мертвые классики, числом четверо: Марк Твэн, Джэк Лондон, О-Генри, Теодор Драйзер. Все, на этом знакомство с американской литературой закончено. С Фэстом и Фейхтвангером они встретились, и читать об их убогих разговорах мучительно и стыдно.
Но кульминация цинизма, позора и блядства этой книги, конечно, — встреча с Этел Лиллиан Войнич. Еще живой (она умрет через пять лет). Наши герои вваливаются к ней домой (незадолго до этого Таратута сделала свое открытие — писательница еще жива, оказывается, охуеть), купив розовые астры в киоске под ее многоквартирным домом, и начинают преклоняться. При этом они, конечно, видят, что живет она сильно небогато, — Полевой упоминает, что существует она на деньги своей компаньонки-библиотекаря (а сколько получают библиотекари традиционно, мы отлично знаем), и это не мешает ему рассказывать ей о феноменальном успехе ее книги в совке: 90 изданий на 49 языках, 2 кинофильма, пьеса… Советские бляди ни разу за все это время не заплатили ей ни гроша. Хрущев подписал свой указ только в декабре 1955-го, когда делегация с Полевым вернулась (да и не знаем мы, была ли она инструментальна в принятии этого решения), и на фоне оценок тиражей в 2,5 миллиона (на самом деле, конечно, в разы больше) эти 15 тысяч долларов выглядят плевком. Кстати, я не знаю, получила она хоть что-то с этих денег. Судя по хронике «Патэ» 1959 года, условия жизни у нее не изменились — видна та же квартира в том же доме и даже с той же обстановкой, что в 55-м описывал Полевой. Но, может, на похороны хватило.
А Полевой, и без того лауреат двух сталинский премий, проживет еще четверть века. За вот эту мерзкую, скверно написанную и лживую книжонку ни о чем получит в 1959-м «Международную премию мира». Успеет подписать письмо против Сахарова и Солженицына в 1973-м. Настоящий человек, в общем, чё. Так и надо.
Displaying 1 of 1 review