4,5
Постмодернистский текст Остера интертекстуален, интермедиален и фрагментарен, как и положено; он наполнен символизмом, и главным символом, исходя даже из названия является Луна. В книге три героя, казалось бы не связанные между собой, но только после смерти главный герой Марко Стэнли Фогг узнает, что Сол Барбер и Эффинг были его биологическими отцом и дедом соответственно. Мне совсем не понравилась та глубинная отчуждённость, которая не позволяет героям выбраться из своего кокона одиночества, и это не только "наследственная" черта представителей линии Эффинг-Барбер-Фогг, но и Китти, которая прерывает беременность "ради любви", но в действительности страшащаяся установить крепкую связь, нитью которой стал бы ребенок. И это, если вдуматься, ужасно, что целых три поколения брошенных отцами детей, жили, взрослели, и встретились буквально перед смертью, как совершенно чужие люди. И здесь, мне кажется, заключён символизм Луны. Луна - символ одиночества, это единственный спутник Земли, связанный с ней невидимыми гравитационными силами. Роман увлекателен, вставную часть об Эффинге даже можно смело отнести к приключенческой литературе.
И все же, по моему внутреннему ощущению, есть определенная ненатуральность, и возможно, виной тому Луна. Красивая ассоциация есть, и человеческая психология выстроена в согласии с этой ассоциацией. Но люди всё-таки не такие.
Вот, например, реакция Фогга на известие об обретении отца. "Наверное, не стоит и говорить, что приступ того бешеного гнева, которых охватил меня на кладбище, прошел без следа, но все же, хотя сомнений почти не осталось, я как-то не мог в глубине души поверить, что Барбер — мой отец. Да, было ясно, то в 1946 году он провел ночь с моей мамой; и было так же ясно, что в через девять месяцев родился я. Но где доказательства, что она спала только с Барбером? Скорее всего, было именно так. Но ведь мама одновременно могла встречаться и с двумя мужчинами. А если так, то, возможно, забеременела она от второго. Только это предположение кое-как позволяло мне не признавать Барбера отцом, но я вцепился в него изо всех сил. Пока оставалась хотя бы капля сомнения, я не мог заставить себя поверить в это. Такая реакция была странной, но сейчас, обдумывая ту ситуацию, я понимаю ее истоки. Двадцать четыре года вопрос оставался невыясненным и, главное, был принципиально невыясненным. Мое происхождение — тайна, и мне никогда не узнать своего рода. Это — главная черта моей неповторимости, мое отличие, и я сделал эту таинственность источником самоуважения, поверил в нее, как в неизбежность бытия. Как бы страстно ни мечтал я найти отца, такой возможности никогда не допускалось. Теперь же, когда я его нашел, внутреннее неприятие оказалось настолько сильным, что сначала я не мог не отрицать этого. Причиной отрицания был вовсе не сам Барбер, причиной являлась сама ситуация. Он стал моим самым лучшим другом, и я любил его как друга. Если бы мне предложили из всех людей на свете выбрать себе отца, я бы выбрал его. И все же принять его как отца не мог. Все мое существо противилось этому, и мне было очень тяжело." Разве так бывает, что тайна рождения, пусть она и была источником самоуважения, может затмить радость от обретения отца, тем более отца, с которым он стал другом? Такой эгоцентризм зашкаливает. Но надо отметить, что безотцовщина в нынешние времена стала повсеместной, и если классиков девятнадцатого века волновали проблемы отцов и детей, то сейчас волнуют проблемы отсутствия отцов у детей.
Мне понравились детали из биографии Никколо Теслы, Ральфа Блэйклока.