Вишневый сад – несомненно, символ. Трофимов говорит, что «вишневый сад – вся Россия». Но мне кажется, что вишневый сад – еще и символ «старой» жизни, привольной, не ради дохода, а барской усадебной жизни, как культурного явления, как образа жизни, мышления, когда заказываешь самое дорогое, и на чай лакеям по рублю, и прохожим-попрошайкам по золотому, когда людей в имении кормить нечем. «У меня тоже не осталось ни копейки, едва доехали. И мама не понимает!», - жалуется Аня. Вишневый сад изначально был обречен на вырубку - ибо дела зашли плохо так далеко, что не осталось никаких способов спасти его. Обречено было дворянство. В каком-то смысле, обречена была и Россия, сначала 1905 год, потом революция 1917 года.
Любовь Андреевна – тоже символ, и она символ вырождающегося класса, дворянства. Она, как это часто происходит не только в России, но и во всех постсоветских странах и не только с дворянами, горячо любит родину, но предпочитает жить в Европе (отчасти из-за трагедии с сыном, но в целом, вообще с уложившейся традицией). Ее переполняют чувства «Видит бог, я люблю родину, люблю нежно, я не могла смотреть из вагона, все плакала. (Сквозь слезы.)» Порой она сентиментальна. « Я не могу усидеть, не в состоянии. (Вскакивает и ходит в сильном волнении.) Я не переживу этой радости… Смейтесь надо мной, я глупая… Шкафик мой родной… (Целует шкаф.) Столик мой.» И все-таки любовь к родине у нее – любовь к тому, с чем связаны ее личные воспоминания, личные вещи. Эту мысль подтверждает и реплика Гаева: «Дорогой, многоуважаемый шкаф! Приветствую твое существование, которое вот уже больше ста лет было направлено к светлым идеалам добра и справедливости; твой молчаливый призыв к плодотворной работе не ослабевал в течение ста лет, поддерживая (сквозь слезы) в поколениях нашего рода бодрость, веру в лучшее будущее и воспитывая в нас идеалы добра и общественного самосознания.» Эту реплику можно было бы принять за шутку, если бы не слезы, и если бы потом он не стеснялся своей речи шкафу. Дворянство вырождается и превращается в мещанство, привязанное к милым сердцу вещам.
Лопахин руководствуется не просто меркантильными интересами, он испытывает благодарность и вполне искренен в своих чувствах «Мой отец был крепостным у вашего деда и отца, но вы, собственно вы, сделали для меня когда-то так много, что я забыл все и люблю вас, как родную… больше, чем родную.» Он предлагает ей план спасения – разбить вишневый сад и землю по реке на дачные участки, сдать в аренду и получать по двадцать пять тысяч дохода за десятину.»
Но его не слушают, Любовь Андреевна прерывает его аргументом, что «Если во всей губернии есть что-нибудь интересное, даже замечательное, так это только наш вишневый сад», а дачи она называет пошлостью. Лопахин ее понимает, не понимает сама Любовь Андреевна, что торги уже назначены, и если, она сама не вырубит сад под дачи, то новый собственник это будет вынужден сделать, чтобы окупить свои инвестиции.
Члены семьи мыслят категориями чудесного обогащения. Гаев вздыхает, хорошо бы выдать нашу Аня за богатого, хорошо бы поехать в Ярославль и попытать счастья у тетушки-графини. Но сам же поправляется, что тетушка их не любит, потому что вышла замуж не за дворянина. «Она хорошая, добрая, славная, я ее очень люблю, но, как там ни придумывай смягчающие обстоятельства, все же, надо сознаться, она порочна. Это чувствуется в ее малейшем движении.» Что же порочного, помимо выхода замуж за не дворянина, она совершила, Гаев и Чехов нам не открывают. Скорее всего ничего. Сословные предрассудки у них очень сильны.
План Гаева по спасению имения также нерационален: Любовь Андреевна будет просить Лопухина (чем же он сможет помочь? – ничем, поскольку у банка все права на залог. Он и помог в конце, выкупив имение по завышенной цене, и излишек полагался бывшему собственнику – Любови Андреевне), Аня поедет в Ярославль к бабушке (тоже маловероятный результат, тем более, что Аня признается, что бабушку не любит), а он сам будет пытаться устроить заем под залог векселей (если доходов нет, то это просто отсрочка с увеличением долга в будущем). Наивная Аня успокаивается.
И все же Чехов ставил перед собой задачу показать не столько экономическую необоснованность воззрений умирающего класса, не отвыкшего сорить деньгами, не соизмерять доходы и расходы, не мыслить рационально (корни этого лежат в крепостном праве, которое еще не забыто даже самим бывшими крепостными, коими является и сам Лопухин, и Фирс, и все остальные в доме, поскольку во время крепостного права доходы шли не от рационального, экономически выгодного хозяйствования, а от подневольного труда крепостных. Именно поэтому рецепт сушки вишни, которым зарабатывало некогда имение, был забыт – не осталось крепостных работников, кто бы занимался этим). Трофимов подтверждает, что проблема умирания русского дворянства связано именно с крепостным правом: «Владеть живыми душами — ведь это переродило всех вас, живших раньше и теперь живущих, так что ваша мать, вы, дядя уже не замечаете, что вы живете в долг, на чужой счет, на счет тех людей, которых вы не пускаете дальше передней… Мы отстали по крайней мере лет на двести, у нас нет еще ровно ничего, нет определенного отношения к прошлому, мы только философствуем, жалуемся на тоску или пьем водку. Ведь так ясно, чтобы начать жить в настоящем, надо сначала искупить наше прошлое, покончить с ним, а искупить его можно только страданием, только необычайным, непрерывным трудом. Поймите это, Аня.» Устами Лопухина он дает этому классу исчерпывающую характеристику: «Простите, таких легкомысленных людей, как вы, господа, таких неделовых, странных, я еще не встречал. Вам говорят русским языком, имение ваше продается, а вы точно не понимаете.»
Чехов ставил задачу показать, с какими душевными муками, этот прекрасный, возвышенный аристократический класс, умирает, показать весь этот эмоциональный надрыв, который и смешон, и жалок, и достоин сочувствия.
В этом и парадокс. Сочувствие испытываешь к тем, в отношении которых совершается несправедливость. Но почему мы испытываем сочувствие к этим «легкомысленным, странным, неделовым», не замечающим, что живут в долг, людям? Наверное, потому, что Любовь Андреевна – ненамеренно легкомысленна, она такой уродилась вследствие перерождения класса, владеющего крепостными душами. Потому что она добра, и весь ее грех в том, что она не понимает, откуда берутся деньги. Даже если у нее их нет, она попросит у Лопухина, который не потребует их назад.
Еще одна цель этой пьесы – показать разные слои общества России, почему Россия обречена. Чехова беспокоит и то, что интеллигенция слишком слаба, многословна и бездеятельна. «У нас, в России, работают пока очень немногие. Громадное большинство той интеллигенции, какую я знаю, ничего не ищет, ничего не делает и к труду пока не способно. Называют себя интеллигенцией, а прислуге говорят «ты», с мужиками обращаются, как с животными, учатся плохо, серьезно ничего не читают, ровно ничего не делают, о науках только говорят, в искусстве понимают мало. Все серьезны, у всех строгие лица, все говорят только о важном, философствуют, а между тем у всех на глазах рабочие едят отвратительно, спят без подушек, по тридцати, по сорока в одной комнате, везде клопы, смрад, сырость, нравственная нечистота… И, очевидно, все хорошие разговоры у нас для того только, чтобы отвести глаза себе и другим. Укажите мне, где у нас ясли, о которых говорят так много и часто, где читальни? О них только в романах пишут, на деле же их нет совсем. Есть только грязь, пошлость, азиатчина… Я боюсь и не люблю очень серьезных физиономий, боюсь серьезных разговоров. Лучше помолчим!» Кстати, мне не нравится слово «азиатчина».
Грустью отзываются слова Лопухина. «Знаете, я встаю в пятом часу утра, работаю с утра до вечера, ну, у меня постоянно деньги свои и чужие, и я вижу, какие кругом люди. Надо только начать делать что-нибудь, чтобы понять, как мало честных, порядочных людей. Иной раз, когда не спится, я думаю: господи, ты дал нам громадные леса, необъятные поля, глубочайшие горизонты, и, живя тут, мы сами должны бы по-настоящему быть великанами…» От них веет безысходностью, если даже деятельные, предприимчивые люди видят, как мало честных, порядочных людей, сколько с такими ресурсами можно было бы сделать, а толку все мало..
И совсем гадко звучат слова лакея Яшки: «Что ж там говорить, вы сами видите, страна необразованная, народ безнравственный, притом скука, на кухне кормят безобразно, а тут еще Фирс этот ходит, бормочет разные неподходящие слова.»
Любовь Андреевна уезжает в Париж с деньгами от ярославской родственницы на выкуп имения, зная, что они кончатся очень быстро, оставляя Аню самой устраивать свою жизнь. Так ли она добра? В ее доброте есть что-то удалое, на публику, пустое и нелепое бахвальство. И это, если хотите, пошло. Вырождение аристократического класса зашло так далеко, что их существование стало не просто обыденным и бесцельным, но и пошлым, глупым и обременительным для всех, кто находится рядом с ними. Фирс – олицетворение народа, остается забыт и он покорен своей судьбе.
И все же Чехов оптимистичен. Его герои мечтают о счастье. Лопухин мечтает о счастье на земле, приносящей доход. Трофимов мечтает: «Человечество идет к высшей правде, к высшему счастью, какое только возможно на земле, и я в первых рядах!» Только, пожалуй, Чехов в этом ожидании счастья ошибся.
Остается неразрешенный вопрос: Раневская прямо и недвусмысленно просит Лопухина повременить с рубкой сада до ее отъезда, еще раз эту просьбу повторяет Аня. Но в финальной сцене, когда она еще в усадьбе, уже раздается стук топора. Мы видели искренность Лопухина на словах и на деле. Неужели проникновенные слова: «и люблю вас, как родную… больше, чем родную» - просто слова. А может «больше, чем родную» означают его любовь к ней, как к женщине? Я не верю в интерпретацию, что стук топора в момент отъезда объясняется меркантильностью и его черствая практичность укладывается в категорию «время-деньги». Не такой он и двуличный. Очевидно, что такой поступок можно назвать словосочетанием «делать назло». Только почему он вдруг изменил свое отношение? А изменил он его в момент, когда пришел известием, что он в жесточайшей борьбе на повышение цены выиграл аукцион. Этому предшествовал разговор:
«Любовь Андреевна. Пойдемте, господа, пора. А тут, Варя, мы тебя совсем просватали, поздравляю.
Варя (сквозь слезы). Этим, мама, шутить нельзя.
Лопахин. Охмелия, иди в монастырь…»
Очевидно, Лопахин любил Любовь Андреевну, он и ее хотел «купить». Но она все Варю сватала за него, он для нее был бывший крепостной, она его просто не принимала всерьез. Поэтому топор зазвучал в момент отъезда.