What do you think?
Rate this book
Лето в пионерском галстуке #2
O Silêncio da Andorinha
Na aguardada sequência de Verão de lenço vermelho, romance censurado na Rússia, Iura e Volódia se reencontram décadas depois. Será que esse amor foi capaz de resistir ao fim do verão?
O acampamento Andorinha marcou Iura e Volódia para sempre. Tanto que, vinte anos depois, as lembranças daquele verão os levam de volta um para o oJutro. Mas ninguém sai ileso do passar do em países diferentes, cada um seguiu seu caminho e lidou à sua maneira com os resquícios do que viveram.
Os tempos mudaram, e beijar outros homens já não é mais crime. Só que os dois não são mais aqueles adolescentes confusos e ingê uma vida inteira se passou. Como construir um futuro sobre as ruínas de um passado adormecido? Entre uma Ucrânia congelada por memórias e uma Berlim fervilhante, eles vão descobrir se estão prontos para lidar com o maior desafio de o amor verdadeiro.
O acampamento Andorinha marcou Iura e Volódia para sempre. Tanto que, vinte anos depois, as lembranças daquele verão os levam de volta um para o oJutro. Mas ninguém sai ileso do passar do em países diferentes, cada um seguiu seu caminho e lidou à sua maneira com os resquícios do que viveram.
Os tempos mudaram, e beijar outros homens já não é mais crime. Só que os dois não são mais aqueles adolescentes confusos e ingê uma vida inteira se passou. Como construir um futuro sobre as ruínas de um passado adormecido? Entre uma Ucrânia congelada por memórias e uma Berlim fervilhante, eles vão descobrir se estão prontos para lidar com o maior desafio de o amor verdadeiro.
610 pages, Kindle Edition
First published January 1, 2021
Ratings & Reviews
Friends & Following
Create a free account to discover what your friends think of this book!
Community Reviews
Displaying 1 - 30 of 121 reviews
September 5, 2022
"В тебе вся красота моего мира".
4.75/5
Прекрасное продолжение чудесной истории. Снимаю 0.25 сама не знаю почему. Для меня вторая часть оказалось чуть менее эмоциональной, хотя все вокруг говорили, что она более стекольная. Но все же продолжение ничуть не хуже! Просто очень отличается по настроению, видимо, не все к этому были готовы. Я же примерно знала, на что шла. Да и авторки не скрывают смены тональности.
Юрочка и Володя. Просто бубочки, болела и переживала за них всей душой. Радовалась взлетам, тревожилась при падениях. Но они выдержали, вынесли, смогли. Пусть было трудно, их любовь прошла через преграды, как и должна была. Нисколько не сомневалась в моих малышах.
Елена и Катерина, как всегда, отлично справились с поднятием важных тем и идей, передали атмосферу времени и раскрыли персонажей еще глубже, чем в первой части. Я рада, что ОЧМЛ написана больше от лица Володи, что дало возможность заглянуть в его прошлое, о котором мы с Юрой не знали в ЛВПГ, и рассмотреть его характер еще лучше.
А еще раскрылись старые герои: Маша, Ирина и Женя. Ничего спойлерить не буду, но, по-моему, сработано прекрасно и вполне в характере персонажей из первой части. Маша, кстати, получилась какая-то особенно живая. Мне легко было представить ее мимику и жесты. Чудо.
Все еще удивлена, что изначально это был фанфик... Сложные и живые персонажи, прекрасный сюжет, как по мне, отличный язык. Ну не Булгаков с Достоевским, но ведь этого никто и не ждет.
Замечательная книга. Я безумно счастлива, что эта диалогия появилась в моей жизни. Персонажи из нее навсегда в сердечке. Очень жду новых работ авторок.
4.75/5
Прекрасное продолжение чудесной истории. Снимаю 0.25 сама не знаю почему. Для меня вторая часть оказалось чуть менее эмоциональной, хотя все вокруг говорили, что она более стекольная. Но все же продолжение ничуть не хуже! Просто очень отличается по настроению, видимо, не все к этому были готовы. Я же примерно знала, на что шла. Да и авторки не скрывают смены тональности.
Юрочка и Володя. Просто бубочки, болела и переживала за них всей душой. Радовалась взлетам, тревожилась при падениях. Но они выдержали, вынесли, смогли. Пусть было трудно, их любовь прошла через преграды, как и должна была. Нисколько не сомневалась в моих малышах.
Елена и Катерина, как всегда, отлично справились с поднятием важных тем и идей, передали атмосферу времени и раскрыли персонажей еще глубже, чем в первой части. Я рада, что ОЧМЛ написана больше от лица Володи, что дало возможность заглянуть в его прошлое, о котором мы с Юрой не знали в ЛВПГ, и рассмотреть его характер еще лучше.
А еще раскрылись старые герои: Маша, Ирина и Женя. Ничего спойлерить не буду, но, по-моему, сработано прекрасно и вполне в характере персонажей из первой части. Маша, кстати, получилась какая-то особенно живая. Мне легко было представить ее мимику и жесты. Чудо.
Все еще удивлена, что изначально это был фанфик... Сложные и живые персонажи, прекрасный сюжет, как по мне, отличный язык. Ну не Булгаков с Достоевским, но ведь этого никто и не ждет.
Замечательная книга. Я безумно счастлива, что эта диалогия появилась в моей жизни. Персонажи из нее навсегда в сердечке. Очень жду новых работ авторок.
August 30, 2022
2.5*
I mean, I don't know. I liked the first book much more than this one, because this one just felt... uncomfortable. The main characters lost their chemistry in most of the book, and most of their page time was dedicated to them arguing, or showing how incompatible they really were. They had nothing to talk about except music, and it was PAINFUL, reading their earlier text messages, because it was just them asking each other how they were, over and over again.
The characters felt incompatible because of the way the main character was constantly criticizing and commenting on the love interest. It was meant to be endearing, I think, but it was only endearing in the first book because they were both so young, and one was older than the other, and was meant to look after/take care of the other.
The writing was quite bad, as it was in the previous book, except in this one it was more noticeable for me, because there were very little romantic moments without the weird arguing, that made up for it. Many adjectives and verbs were used over and over again, with little variation, and by the end of the book, there were words that were overused so often, I felt irritated just seeing them. The "fanfic" of it all definitely shined through.
I hated the fact that the two main characters, for the majority of the book, was what ruined their life. The love interest fell into a serious depression, mostly triggered by living with a controlling person, with no friends, and in an hostile society. The main character had a panic attack again, was constantly stressed and unhappy, and ruined his relationship with his goddaughter. But the thing is, even with all of that happening, I couldn't help but feel like it still wasn't that bad, because both characters were living miserable lives before reuniting, anyway. That's why I can't tell if I disliked reading this because it was bad, or if I disliked reading this because it was realistic, and made me feel hopeless and depressed about the future. A few chapters before the end, I couldn't help but feel like maybe it was better for the characters to break up, because they argued. So. Much. SO much!!! Practically every scene was an argument, and it got tedious quickly.
Additionally, the characterisation of the main character being a control freak bothered me. I understand it was possible for him to develop that way (even though it didn't align with the way he was in the book- any time he got angry at the mc, he was justified, and him pushing the mc away wasn't due to a need to control, but fear and revulsion), but it was strange that a man whose love essentially thought he "locked me away for months" still decided to be with him. Even though we were told they fell in love with each other again, to me, it felt like they were clinging to a past that was well behind them, because their lives were so empty, this relationship was an improvement. I didn't get the sense the mc was controlling, either. Was it because brought him a new piano without asking? Or was concerned when he stopped working, cleaning, and began drinking himself away? Or when he bought him an expensive present? Or when he tried to open the door upon hearing the love interest breaking glass, or something? Although actually, now that I think of it, being intensely, and disproportionately jealous, was what was "controlling".
The other characters weren't that great. The only new character that I truly liked was Masha, and the mc's mother, and everyone else was just a jerk, or flat. In the first book, basically all the characters were likeable, and if not likeable, then interesting to read about.
What I did like about this book, was that it felt real, and real problems weren't shied away from. The problem of them living far away, and having psychological issues, was there, and addressed seriously, and thankfully, both characters got the help they needed. The judgement, and homophobia in society, was also addressed. And although the language was simple, it was written in a way that made me want to keep reading, and kept me hooked for the first third/half of the book. The ending (epilogue) was truly great, seeing the growth of both characters becoming happier, and a well-deserved, happy ending. Finally! After about a thousand pages, we finally got something happy in the epilogue. The ending was why I was considering giving this book 3 stars, because it was just so good seeing the characters finally experience peace.
Ultimately, I lean towards disliking this book, because it has almost ruined the experience of the first book for me. The first book was genuinely sweet, and romantic, with a huge tonal shift in the finale, but still with a sweet and romantic ending. Even though the first book was still, probably a 3.5* read, with most of the reason it is so popular being because it's an LGBT story set in the USSR, it was a nice read, with some hope in the end. Upon finishing, I wished I'd never read, or heard of this story, and not in a good way either. Initially, I was excited to read the sequel, but after reading it, I think a sequel was unnecessary, and the story should've finished with the characters reuniting. I can't tell if I disliked this book because it was realistic, or because it was sad witnessing two characters who loved each other so much interacting in the way they did, but either way, I didn't like reading this.
I mean, I don't know. I liked the first book much more than this one, because this one just felt... uncomfortable. The main characters lost their chemistry in most of the book, and most of their page time was dedicated to them arguing, or showing how incompatible they really were. They had nothing to talk about except music, and it was PAINFUL, reading their earlier text messages, because it was just them asking each other how they were, over and over again.
The characters felt incompatible because of the way the main character was constantly criticizing and commenting on the love interest. It was meant to be endearing, I think, but it was only endearing in the first book because they were both so young, and one was older than the other, and was meant to look after/take care of the other.
The writing was quite bad, as it was in the previous book, except in this one it was more noticeable for me, because there were very little romantic moments without the weird arguing, that made up for it. Many adjectives and verbs were used over and over again, with little variation, and by the end of the book, there were words that were overused so often, I felt irritated just seeing them. The "fanfic" of it all definitely shined through.
I hated the fact that the two main characters, for the majority of the book, was what ruined their life. The love interest fell into a serious depression, mostly triggered by living with a controlling person, with no friends, and in an hostile society. The main character had a panic attack again, was constantly stressed and unhappy, and ruined his relationship with his goddaughter. But the thing is, even with all of that happening, I couldn't help but feel like it still wasn't that bad, because both characters were living miserable lives before reuniting, anyway. That's why I can't tell if I disliked reading this because it was bad, or if I disliked reading this because it was realistic, and made me feel hopeless and depressed about the future. A few chapters before the end, I couldn't help but feel like maybe it was better for the characters to break up, because they argued. So. Much. SO much!!! Practically every scene was an argument, and it got tedious quickly.
Additionally, the characterisation of the main character being a control freak bothered me. I understand it was possible for him to develop that way (even though it didn't align with the way he was in the book- any time he got angry at the mc, he was justified, and him pushing the mc away wasn't due to a need to control, but fear and revulsion), but it was strange that a man whose love essentially thought he "locked me away for months" still decided to be with him. Even though we were told they fell in love with each other again, to me, it felt like they were clinging to a past that was well behind them, because their lives were so empty, this relationship was an improvement. I didn't get the sense the mc was controlling, either. Was it because brought him a new piano without asking? Or was concerned when he stopped working, cleaning, and began drinking himself away? Or when he bought him an expensive present? Or when he tried to open the door upon hearing the love interest breaking glass, or something? Although actually, now that I think of it, being intensely, and disproportionately jealous, was what was "controlling".
The other characters weren't that great. The only new character that I truly liked was Masha, and the mc's mother, and everyone else was just a jerk, or flat. In the first book, basically all the characters were likeable, and if not likeable, then interesting to read about.
What I did like about this book, was that it felt real, and real problems weren't shied away from. The problem of them living far away, and having psychological issues, was there, and addressed seriously, and thankfully, both characters got the help they needed. The judgement, and homophobia in society, was also addressed. And although the language was simple, it was written in a way that made me want to keep reading, and kept me hooked for the first third/half of the book. The ending (epilogue) was truly great, seeing the growth of both characters becoming happier, and a well-deserved, happy ending. Finally! After about a thousand pages, we finally got something happy in the epilogue. The ending was why I was considering giving this book 3 stars, because it was just so good seeing the characters finally experience peace.
Ultimately, I lean towards disliking this book, because it has almost ruined the experience of the first book for me. The first book was genuinely sweet, and romantic, with a huge tonal shift in the finale, but still with a sweet and romantic ending. Even though the first book was still, probably a 3.5* read, with most of the reason it is so popular being because it's an LGBT story set in the USSR, it was a nice read, with some hope in the end. Upon finishing, I wished I'd never read, or heard of this story, and not in a good way either. Initially, I was excited to read the sequel, but after reading it, I think a sequel was unnecessary, and the story should've finished with the characters reuniting. I can't tell if I disliked this book because it was realistic, or because it was sad witnessing two characters who loved each other so much interacting in the way they did, but either way, I didn't like reading this.
June 7, 2022
Не согласна с теми, кто говорит, что эта книга разочаровала, потому что оказалась не похожей на первую часть. Лично мне очень понравилось, как самостоятельная книга - прекрасное произведение. Почти до последнего не было понятно, чем все закончится, но расстаться главные герои точно не могли) Юра просто бесил иногда, спасибо авторам за качели, когда я несколько раз думала, что Юра уехал домой или суициднулся ^_^ Володеньку было жалко, бедный мальчик. Респектик за то, что косвенно (и не только) затронули важные темы: о лгбт и так все понятно, нет смысла говорить, но также спасибо за поездку в Дахау. Очень интересно было читать, спасибо авторам за продолжение этой волнующей истории о светлых, искренних чувствах, которые через столько всего прошли и выдержали такие непростые «испытания на прочность» <3
P.S. Советую читать через некоторое время после прочтения ЛВПГ, но всем, кто читал первую часть, обязательно прочитать!!!
P.S. Советую читать через некоторое время после прочтения ЛВПГ, но всем, кто читал первую часть, обязательно прочитать!!!
This entire review has been hidden because of spoilers.
April 14, 2022
как-то так вышло, что я все ещё не могу избавиться от аналогий с «маленькой жизнью», но в положительном контексте. в одном из отрицательных отзывов на вышеуказанную прочитала хороший тейк, который в принципе не испортил впечатление от книги, - о том, что люди с травмами редко бывают приятными в общении. травмы и страдания не делают человека лучше и «совершеннее», я так тоже думаю. и мне очень понравилось, как в ласточке это тоже было хорошо показано. оба героя со своими травмами, не до конца или вообще не проработанными, не выросли святыми мучениками, отпустив все. не умею расписывать, но благодаря книге я снова задумалась над этим.
в процессе чтения были разные моменты, какие-то персонажи очень бесили, но в целом с улыбкой подметила путь Маши. все ещё жалко Игоря, что сам верил, что все делает правильно. нравились многие рассуждения Юры, было очень грустно понимать, что ещё много на земле осталось мест, где люди просто не могут быть самими собой.
насчёт главных героев пока присутствует странное ощущение, будто чего-то не хватило. пишу сразу после прочтения, поэтому ещё буду обдумывать и завтра после обсуждения книги, надеюсь, пойму, что именно.
в процессе чтения были разные моменты, какие-то персонажи очень бесили, но в целом с улыбкой подметила путь Маши. все ещё жалко Игоря, что сам верил, что все делает правильно. нравились многие рассуждения Юры, было очень грустно понимать, что ещё много на земле осталось мест, где люди просто не могут быть самими собой.
насчёт главных героев пока присутствует странное ощущение, будто чего-то не хватило. пишу сразу после прочтения, поэтому ещё буду обдумывать и завтра после обсуждения книги, надеюсь, пойму, что именно.
This entire review has been hidden because of spoilers.
May 10, 2023
tw книги:
наверное, я буду в меньшинстве, ведь эту часть я оценили выше первой. просто вся тоска, наполняющая книгу, была такой знакомой что ли.
по-моему всё было вполне реалистично, они много спорят, но как по-другому? 20 лет прошло. хотя бы они понимают свои ошибки в отношении друг друга и стараются стать лучше.
наверное, я буду в меньшинстве, ведь эту часть я оценили выше первой. просто вся тоска, наполняющая книгу, была такой знакомой что ли.
по-моему всё было вполне реалистично, они много спорят, но как по-другому? 20 лет прошло. хотя бы они понимают свои ошибки в отношении друг друга и стараются стать лучше.
August 18, 2022
Первая книга серии может порадовать тёплыми описаниями жизни пионерлагеря, во второй нет и этого. Герои выросли, чудом встретились снова, но только для того, чтобы бесконечно мотать друг другу нервы и утешать благоглупостями.
June 7, 2023
Если первая часть мне, несмотря на недостатки и не шибко умный слог, очень понравилась, то эта только испортила впечатление о первой.
Я смотрел интервью с авторами, где одна из них говорила, что вторая часть гораздо взрослее и сложнее. Что-ж, она взрослая в той же мере, что и третьесортные сериалы с тв-3. Первая часть дарила эмоции, давала чувство ностальгии по времени, в котором я вообще не был и оказаться бы не хотел. Вторую часть я читал с ощущением, что ненамеренно слушаю ссоры соседей за стеной, до которых мне дела нет вообще.
Персонажи не похожи на себя. Ну, конечно, прошло 20 лет, но если они буквально изменились так, что, если поменять им имена, никто их и не узнает, смысл делать эту книгу продолжением первой? Вся вторая часть чувствуется паразитированием на чувствах, которые вызывала первая часть, почти что плевком и оскорблением.
Особенно меня коробило то, как охарактеризовали Юру. Кроме любви к музыке в нём не осталось ничего от себя. Превратить живого, настоящего персонажа в буквальный стереотип о том, как ведут себя геи и творческие люди — непонятный и неприятный сюжетный ход. Наверное, тут сыграло и то, насколько сильно я привязался к Юре из первой части. Он стал мне очень близким и родным персонажем, в сочетании грубоватого, задиристого, простого и искреннего характера и неподдельной страсти к искусству, музыке я узнавал себя, он был ЖИВЫМ, поэтому его чувства, переживания вызывали эмоции. Юра из второй части, как его буквально характеризуют авторы — манерный, жеманный, истеричный — не вызывает никаких эмоций кроме раздражения. Меняются ли люди за 20 лет? Конечно. Нужно ли было делать из настоящего, искреннего персонажа карикатуру на социальные группы, к которым он принадлежит, лишать его этой самой искренности, грубоватости, живости? Нет. Если бы это был какой-то случайный, другой персонаж, мне бы попросту было плевать, ну что там, всего лишь очередной стереотипный творческий гей. Но это Юра, который в первой части был близким, родным, читая про которого, я думал про себя: наконец-то что-то подлинное, что-то настоящее! И от этого очень больно и мерзко.
Про Володю вообще мало что можно сказать, только пожать плечами. Раздражения он особого не вызывает, только равнодушие и скуку. Интерес вызывали только флешбеки, показанные с его точки зрения. В остальном же — совершенно случайный персонаж, ни в чём не похожий на себя прежднего, опять же — замени его имя на другое, ничего бы не изменилось.
Во всех книге, наполненной ссорами и конфликтами, парадоксально, нет никакого настоящего конфликта. В первой части подгоняло время, угрозу предоставляло общество, внутренние переживания о том, правильно ли всё это вообще. Во второй части я вынужден был читать о том, как главные герои выбирают в магазине колбасу, выясняют отношения с бывшими, выгуливают собаку, выбирают дом, решают проблемы на работе, ходят по гей-клубам, ходят по музеям, организуют корпоративы, записываются к психотерапевтам, страдают от бессонницы, постоянно ссорятся, мирятся, ссорятся, мирятся. С таким же успехом я могу поиграть в симс или послушать разговоры людей на улице. Мне совершенно неинтересно читать о бытовухе двух чужих мне персонажей, которые никакого отношения к родным мне персонажам из первой части не имеют.
В этой части столько ненужного, бессмысленного, бесполезного, филлерного, складывается ощущение, что авторы сами не знали, что делать с персонажами и "сюжетом", поэтому писали обо всём, что в голову взбредёт — проблемы Маши и её сына, проблемы фирмы Володи, проблемы геев в Германии, проблемы Иры и Жени, проблемы их дочки, которая не хочет заниматься фортепиано, проблемы Игоря, проблемы Йонаса, проблемы соседки Володки и её мужа, проблемы с подключением к интернету, проблемы с тем, кому холодно, кто вспотел, кто заболел, кто выздоровел, кому понравился Призрак Оперы, кто какую ветровку себе купил, чей борщ вкуснее, кто на каких таблетках сидит.
И это душит, действительно душит. Если бы это была отдельная, несвязанная с первой книга, я бы её вовсе бросил на третьей-четвёртой главе. А от осознания того, что это — продолжение первой части, становится больно и погано на душе.
И из-за всего выше перечисленного наружу выходит то, каким бедным языком это всё написано. Если в первой части то, насколько туманно был описан секс, вполне обосновывал общий тон книги, то во второй части это выглядит смешно и глупо. Зачем писать постельные сцены, если всё расписано настолько невнятно и по-детски, что я вообще не понимаю, о чём речь? Ведь речь идёт не о неопытных юношах, а он взрослых мужчинах, повествование ведётся от лица 38-летнего мужика, к чему эта неясность?
Слог в целом, по ощущениям, стал хуже, чем был в первой части. Диалоги порой совершенно искусственные, ужасные, чувствуются не как разговор реальных людей, а как какие-то фразы из методички по психологии или социального ролика про гомофобию, иногда просто хотелось кричать: Да не говорит так никто!
Эта часть — концентрат всего, что раздражало в первой. Дочитывая первую часть, я скучающе вздыхал, читая в последней-предпоследней частях о том, с кем встречался Юра, как он попал в гей-тусовку, что там произошло в двухтысячных в Германии и т.д., это казалось ненужным и лишним в контексте книги. Так вот, вторая часть — буквально всё это, расписанное на ~500 страниц.
В целом — читать это вообще не нужно, если не хотите испортить себе представление о первой части. ЛВПГ, со всеми своими недостатками, была чувственной, искренней сказкой о любви и юношестве. ОЧМЛ — мелочная, скупая мелодрама без конфликта, не вызывающая никаких эмоций кроме нарастающего разочарования. О, да, она несомненно поднимает "взрослые", "сложные" темы — и делает это смехотворно. Первая часть — по-настоящему целостная, искренняя и действительно взрослая история, хоть и со смазанными последними главами. Вторая часть — филлер, пытающийся скрыть свою ненужность и бесплодность за разговорами о депрессии и селфхарме. И слова «Что бы ни случилось, не потеряйте себя» из первой части звучат после неё по-жестокому иронично. Потому что персонажи не просто потеряли себя — они стали пустышками со знакомыми именами. И вся ОЧМЛ — пустышка со знакомым именем.
Я смотрел интервью с авторами, где одна из них говорила, что вторая часть гораздо взрослее и сложнее. Что-ж, она взрослая в той же мере, что и третьесортные сериалы с тв-3. Первая часть дарила эмоции, давала чувство ностальгии по времени, в котором я вообще не был и оказаться бы не хотел. Вторую часть я читал с ощущением, что ненамеренно слушаю ссоры соседей за стеной, до которых мне дела нет вообще.
Персонажи не похожи на себя. Ну, конечно, прошло 20 лет, но если они буквально изменились так, что, если поменять им имена, никто их и не узнает, смысл делать эту книгу продолжением первой? Вся вторая часть чувствуется паразитированием на чувствах, которые вызывала первая часть, почти что плевком и оскорблением.
Особенно меня коробило то, как охарактеризовали Юру. Кроме любви к музыке в нём не осталось ничего от себя. Превратить живого, настоящего персонажа в буквальный стереотип о том, как ведут себя геи и творческие люди — непонятный и неприятный сюжетный ход. Наверное, тут сыграло и то, насколько сильно я привязался к Юре из первой части. Он стал мне очень близким и родным персонажем, в сочетании грубоватого, задиристого, простого и искреннего характера и неподдельной страсти к искусству, музыке я узнавал себя, он был ЖИВЫМ, поэтому его чувства, переживания вызывали эмоции. Юра из второй части, как его буквально характеризуют авторы — манерный, жеманный, истеричный — не вызывает никаких эмоций кроме раздражения. Меняются ли люди за 20 лет? Конечно. Нужно ли было делать из настоящего, искреннего персонажа карикатуру на социальные группы, к которым он принадлежит, лишать его этой самой искренности, грубоватости, живости? Нет. Если бы это был какой-то случайный, другой персонаж, мне бы попросту было плевать, ну что там, всего лишь очередной стереотипный творческий гей. Но это Юра, который в первой части был близким, родным, читая про которого, я думал про себя: наконец-то что-то подлинное, что-то настоящее! И от этого очень больно и мерзко.
Про Володю вообще мало что можно сказать, только пожать плечами. Раздражения он особого не вызывает, только равнодушие и скуку. Интерес вызывали только флешбеки, показанные с его точки зрения. В остальном же — совершенно случайный персонаж, ни в чём не похожий на себя прежднего, опять же — замени его имя на другое, ничего бы не изменилось.
Во всех книге, наполненной ссорами и конфликтами, парадоксально, нет никакого настоящего конфликта. В первой части подгоняло время, угрозу предоставляло общество, внутренние переживания о том, правильно ли всё это вообще. Во второй части я вынужден был читать о том, как главные герои выбирают в магазине колбасу, выясняют отношения с бывшими, выгуливают собаку, выбирают дом, решают проблемы на работе, ходят по гей-клубам, ходят по музеям, организуют корпоративы, записываются к психотерапевтам, страдают от бессонницы, постоянно ссорятся, мирятся, ссорятся, мирятся. С таким же успехом я могу поиграть в симс или послушать разговоры людей на улице. Мне совершенно неинтересно читать о бытовухе двух чужих мне персонажей, которые никакого отношения к родным мне персонажам из первой части не имеют.
В этой части столько ненужного, бессмысленного, бесполезного, филлерного, складывается ощущение, что авторы сами не знали, что делать с персонажами и "сюжетом", поэтому писали обо всём, что в голову взбредёт — проблемы Маши и её сына, проблемы фирмы Володи, проблемы геев в Германии, проблемы Иры и Жени, проблемы их дочки, которая не хочет заниматься фортепиано, проблемы Игоря, проблемы Йонаса, проблемы соседки Володки и её мужа, проблемы с подключением к интернету, проблемы с тем, кому холодно, кто вспотел, кто заболел, кто выздоровел, кому понравился Призрак Оперы, кто какую ветровку себе купил, чей борщ вкуснее, кто на каких таблетках сидит.
И это душит, действительно душит. Если бы это была отдельная, несвязанная с первой книга, я бы её вовсе бросил на третьей-четвёртой главе. А от осознания того, что это — продолжение первой части, становится больно и погано на душе.
И из-за всего выше перечисленного наружу выходит то, каким бедным языком это всё написано. Если в первой части то, насколько туманно был описан секс, вполне обосновывал общий тон книги, то во второй части это выглядит смешно и глупо. Зачем писать постельные сцены, если всё расписано настолько невнятно и по-детски, что я вообще не понимаю, о чём речь? Ведь речь идёт не о неопытных юношах, а он взрослых мужчинах, повествование ведётся от лица 38-летнего мужика, к чему эта неясность?
Слог в целом, по ощущениям, стал хуже, чем был в первой части. Диалоги порой совершенно искусственные, ужасные, чувствуются не как разговор реальных людей, а как какие-то фразы из методички по психологии или социального ролика про гомофобию, иногда просто хотелось кричать: Да не говорит так никто!
Эта часть — концентрат всего, что раздражало в первой. Дочитывая первую часть, я скучающе вздыхал, читая в последней-предпоследней частях о том, с кем встречался Юра, как он попал в гей-тусовку, что там произошло в двухтысячных в Германии и т.д., это казалось ненужным и лишним в контексте книги. Так вот, вторая часть — буквально всё это, расписанное на ~500 страниц.
В целом — читать это вообще не нужно, если не хотите испортить себе представление о первой части. ЛВПГ, со всеми своими недостатками, была чувственной, искренней сказкой о любви и юношестве. ОЧМЛ — мелочная, скупая мелодрама без конфликта, не вызывающая никаких эмоций кроме нарастающего разочарования. О, да, она несомненно поднимает "взрослые", "сложные" темы — и делает это смехотворно. Первая часть — по-настоящему целостная, искренняя и действительно взрослая история, хоть и со смазанными последними главами. Вторая часть — филлер, пытающийся скрыть свою ненужность и бесплодность за разговорами о депрессии и селфхарме. И слова «Что бы ни случилось, не потеряйте себя» из первой части звучат после неё по-жестокому иронично. Потому что персонажи не просто потеряли себя — они стали пустышками со знакомыми именами. И вся ОЧМЛ — пустышка со знакомым именем.
December 20, 2022
“На один презрительный взгляд придётся сто равнодушных. Просто равнодушные ты не замечаешь, а злые — помнишь. Но ведь в процентном соотношении их настолько мало, что, можно сказать, и нет вовсе. Они существуют только в твоём воображении. Не обращай внимания. Тем более это всего лишь взгляды.”
Вторая книга понравилась еще больше первой. Она мрачная и депрессивная, но очень жизненная. Если в первой книге были воспоминания Юрки о детстве и следующие 20 лет его жизни, то эта книга о том как эти 20 лет прошли у Володи и что случилось после встречи у ивы под Харьковом в 2006-м.
Обычно я очень скептически отношусь к взрослым мужикам, которые страдают по былой любви и постоянно вспоминают свои детские годы. Но в случае с Володей это казалось закономерным, можно было поверить, что проживая свою жизнь в сплошной тьме, он хотел забыться в единственных светлых воспоминаниях.
Очень отозвалась мне книга, потому что в ней было много того, что помню и я. И интернет по карточкам, и аську, и первые видеозвонки по скайпу. Середина нулевых была наверное моим лучшим временем, поэтому чуточку ностальгии я поймала. Плюс приятно читать про культуру, которую ты понимаешь (всё действие происходит в Харькове, за исключением поездки в Берлин). Тот момент, когда фразы и словечки, которые меня вымораживают в переводной литературе, очень уместно выглядят в книге, которая изначально написана на русском. Например вот:
— В отпуск на неделю летал.
— Ну и? Почему именно в Германию? Что из тебя слова вечно клешнями тянуть надо? - хохотнул Женя.
Я от своей мамы эту фразу слышала раз 500. Помимо знакомых фраз, мне очень жизненными показались диалоги Володи и Юры. Когда они ругались, то чувствовалось то бессилие из-за которого произносились те или иные упреки. Взаимные упреки, недопонимание, все эти попытки манипулировать. Со стороны как раз хорошо видно как выражается манипуляция под видом заботы и ради чьего-то блага.
В общем, спасибо девочкам за очередную проникновенную книгу, которую я прочитала на одном дыхании. Желаю им творческих успехов.
Вторая книга понравилась еще больше первой. Она мрачная и депрессивная, но очень жизненная. Если в первой книге были воспоминания Юрки о детстве и следующие 20 лет его жизни, то эта книга о том как эти 20 лет прошли у Володи и что случилось после встречи у ивы под Харьковом в 2006-м.
Обычно я очень скептически отношусь к взрослым мужикам, которые страдают по былой любви и постоянно вспоминают свои детские годы. Но в случае с Володей это казалось закономерным, можно было поверить, что проживая свою жизнь в сплошной тьме, он хотел забыться в единственных светлых воспоминаниях.
Очень отозвалась мне книга, потому что в ней было много того, что помню и я. И интернет по карточкам, и аську, и первые видеозвонки по скайпу. Середина нулевых была наверное моим лучшим временем, поэтому чуточку ностальгии я поймала. Плюс приятно читать про культуру, которую ты понимаешь (всё действие происходит в Харькове, за исключением поездки в Берлин). Тот момент, когда фразы и словечки, которые меня вымораживают в переводной литературе, очень уместно выглядят в книге, которая изначально написана на русском. Например вот:
— В отпуск на неделю летал.
— Ну и? Почему именно в Германию? Что из тебя слова вечно клешнями тянуть надо? - хохотнул Женя.
Я от своей мамы эту фразу слышала раз 500. Помимо знакомых фраз, мне очень жизненными показались диалоги Володи и Юры. Когда они ругались, то чувствовалось то бессилие из-за которого произносились те или иные упреки. Взаимные упреки, недопонимание, все эти попытки манипулировать. Со стороны как раз хорошо видно как выражается манипуляция под видом заботы и ради чьего-то блага.
В общем, спасибо девочкам за очередную проникновенную книгу, которую я прочитала на одном дыхании. Желаю им творческих успехов.
October 31, 2022
Не знаю, нахіба були потрібні ці сімсот сторінок чухні. Чесно доповзла до трьохсотої, нічого так і не відбулося, тільки стався погано відредагований текст, графоманія та… це навість смішно, наскільки погано. Вдаватиму, що продовження «Ласточки» не існує.
October 23, 2022
Очень двоякое впечатление. Хочется разделить Юру и Володю из ЛВПГ и этих...
August 27, 2022
от лвпг остался невероятно светлый осадок - бесконечное лето, звонкий смех и искренность. начиная читать вторую часть, я не надеялась на продолжение истории, которое заставит меня вновь испытать нечто подобное. столько времени прошло, очевидно, что юра и володя не могли быть такими, как прежде. а все равно больно. невероятно больно. не столько из-за них самих, сколько от того, насколько знакомой показалась мне эта история. вся вторая часть ощущается, как сон в бреду, да и юра с володей не раз сомневались в реальности происходящего («всё вокруг будто нашептывало: «Это сон, очередной болезненно-приятный сон, не более»).
прочла некоторые негативные отзывы, включая те, в которых писалось о некой пошлости, которой не было в первой части. ее ведь нельзя было избежать тут. герои больше не дети и это прекрасно. пройдя через столько всего, преодолев время и испытав столько боли они все равно сохранили где-то в сердце воспоминания!(хотелось бы сказать) о любви, какой-то шрам прошлого (как они в начале могли бы подумать), но нет! эта история - доказательство тому, что некоторых людей никогда не разлюбишь. ты просто продолжаешь проживать эту жизнь, влюбляться в новых людей и впускать их в свою жизнь, но знать, что «того» человека ты никогда не разлюбишь. и нет никакого желания противиться этому чувству или бороться с ним. есть только благодарность «ему» за то, что показал тебе, на какие чувства способно твоё сердце.
у меня очень устали глаза - я прочитала эту историю меньше, чем за сутки, но это того стоило. увидела в володе себя. читала и понимала, что чуть ли не во всех ситуациях поступила бы так же, как он. не знаю даже, хорошо ли это. спасибо авторкам за те строчки, которые заставили меня переосмыслить многое и наконец отпустить бесконечно тяжёлое желание подавить в себе былые чувства.
после второй части ощущается «завершённость» всей истории. написано прекрасно, герои потрясающие и так же потрясающе прописанные, словно живые. спасибо.
прочла некоторые негативные отзывы, включая те, в которых писалось о некой пошлости, которой не было в первой части. ее ведь нельзя было избежать тут. герои больше не дети и это прекрасно. пройдя через столько всего, преодолев время и испытав столько боли они все равно сохранили где-то в сердце воспоминания!(хотелось бы сказать) о любви, какой-то шрам прошлого (как они в начале могли бы подумать), но нет! эта история - доказательство тому, что некоторых людей никогда не разлюбишь. ты просто продолжаешь проживать эту жизнь, влюбляться в новых людей и впускать их в свою жизнь, но знать, что «того» человека ты никогда не разлюбишь. и нет никакого желания противиться этому чувству или бороться с ним. есть только благодарность «ему» за то, что показал тебе, на какие чувства способно твоё сердце.
у меня очень устали глаза - я прочитала эту историю меньше, чем за сутки, но это того стоило. увидела в володе себя. читала и понимала, что чуть ли не во всех ситуациях поступила бы так же, как он. не знаю даже, хорошо ли это. спасибо авторкам за те строчки, которые заставили меня переосмыслить многое и наконец отпустить бесконечно тяжёлое желание подавить в себе былые чувства.
после второй части ощущается «завершённость» всей истории. написано прекрасно, герои потрясающие и так же потрясающе прописанные, словно живые. спасибо.
This entire review has been hidden because of spoilers.
September 25, 2022
Продолжение мне понравилось меньше, чем первая часть. Хотя книга читалась очень легко и меня не покидало чувство, что я «смотрю» сериал. Но сериал казался в некоторых местах слегка растянутым - длинные диалоги, постоянно повторяющиеся ситуации - нервные срывы и постоянные извинения Володи. Возможно это было такой авторской задумкой - показать банальность и цикличность будней, но я лично в середине книги только и ждал, когда же она уже закончится. Если совсем честно, то я хотел дочитать до хэппи энда, про который упомянул кто-то в другом комментарии. Конечно, конец оказался очень предсказуемым.
Довольно точно переданы мысли и душевные метания человека, который не до конца разобрался в своей ориентации. Во многих моментах я узнавал себя и своё окружение. Ну и даже если что-то было мне не знакомо, то было интересно почувствовать себя в «шкуре» другого человека.
Меня разочаровало каким стал Юра. В первой части моё воображение нарисовало его уверенным в себе дворовым парнем. А тут он стал жеманным, истеричным, манипулятивным и каким-то скользким. Таким, какими себе представляют музыкантов и художников люди рабоче-крестьянского класса.
Володя тоже, кажется, не стал лучшей версией себя (в первой части он казался интеллектуальней). Он порой производил на меня впечатление туповатого человека. Как если бы он в университете ни разу не был.
Честно, я устал от депрессивности этой части. Конечно, светлых моментов тоже было достаточно, но нервные срывы, слёзы, панические атаки и депрессии превалировали. Это утомило. И если в первой части тоже не все было „Friede, Freude, Eierkuchen“, но ее я бы ещё раз прочитал, то на вторую часть у меня уже больше не хватит сил.
Книга написана неплохим языком, но разговорные слова на мой вкус скорей портили впечатление, чем добавлял легкости повествованию.
Со словом «хохотнул» и его производными я наверное никогда не подружусь.
Довольно точно переданы мысли и душевные метания человека, который не до конца разобрался в своей ориентации. Во многих моментах я узнавал себя и своё окружение. Ну и даже если что-то было мне не знакомо, то было интересно почувствовать себя в «шкуре» другого человека.
Меня разочаровало каким стал Юра. В первой части моё воображение нарисовало его уверенным в себе дворовым парнем. А тут он стал жеманным, истеричным, манипулятивным и каким-то скользким. Таким, какими себе представляют музыкантов и художников люди рабоче-крестьянского класса.
Володя тоже, кажется, не стал лучшей версией себя (в первой части он казался интеллектуальней). Он порой производил на меня впечатление туповатого человека. Как если бы он в университете ни разу не был.
Честно, я устал от депрессивности этой части. Конечно, светлых моментов тоже было достаточно, но нервные срывы, слёзы, панические атаки и депрессии превалировали. Это утомило. И если в первой части тоже не все было „Friede, Freude, Eierkuchen“, но ее я бы ещё раз прочитал, то на вторую часть у меня уже больше не хватит сил.
Книга написана неплохим языком, но разговорные слова на мой вкус скорей портили впечатление, чем добавлял легкости повествованию.
Со словом «хохотнул» и его производными я наверное никогда не подружусь.
This entire review has been hidden because of spoilers.
Review of advance copy received from NetGalley
The Sentence That Outlived the State
On the Private Machinery of Shame, the Buried Evidence of First Love, and the Difficult Art of Being Free in “Pioneer Winter”
By Demetris Papadimitropoulos | October 21st, 2026
Dictionaries explain words; at fourteen, Volodya Davydov discovers what happens when one presumes to explain him. Looking up his attraction to boys in the Great Soviet Encyclopedia, he finds “Homosexualism – a sexual perversion.” Volodya sought information and received a verdict. Nobody needs to catch him doing anything. The encyclopedia has supplied the language for his own prosecution. In Kateryna Sylvanova and Elena Malisova’s “Pioneer Winter,” translated by Anne O. Fisher, the authorities eventually recede from Volodya’s life. Their instructions do not.
Even before that encounter, Volodya has devised a punishment for his desires: holding his hands beneath scalding water. “Each passing second of pain gave him a little more relief.” The sentence measures suffering as if it were treatment. “Each passing second” prolongs the ordeal; “a little more” promises a reward too small ever to be sufficient. Pain, ordinarily something to escape, becomes the means of escape. His self-hatred is not a vague misery but a procedure with an immediate, temporary benefit. Volodya has discovered something that appears to work, provided he keeps hurting himself.
Much of the novel reconstructs what happened after Volodya met Yura Konev at Camp Barn Swallow in 1986. It begins in 2006, when Volodya attends a concert with Igor, his older lover. Yura is conducting. Volodya recognizes him and flees. The narrative then moves back through psychiatric coercion, military service, the Soviet collapse, professional success, and relationships conducted in varying degrees of secrecy. The question is less whether Volodya still loves Yura than why encountering him should feel dangerous. By the time the concert returns, the reader understands that Volodya has built an adult life around an absence he cannot safely acknowledge.
Elsewhere, the boys give their happiness an unlikely repository: a red-and-white polka-dot kitchen tin, buried beneath a willow at camp. A pair of boys have decided that their feelings deserve an archive; household storage will have to do. As Yura digs, Volodya thinks, “It’s like he’s digging a grave.” The comparison arrives before the relationship has ended. A time capsule should preserve the future they imagine; its burial already resembles a farewell. Sylvanova and Malisova wisely let the thought pass. The shovel has done the work.
Ten years later, Volodya returns to the camp and finds decay instead of restoration. Yura is absent; buildings deteriorate, vegetation encroaches, and the willow cannot return the boys to the afternoon when they buried their hopes. A capsule may keep its contents, but not the circumstances that gave them meaning. The place is painful precisely because nothing extraordinary happens there. When he returns again in winter, the grounds will be familiar, but his account of the past will have changed. Buildings age without explaining themselves. Volodya has never found explanation so easy to resist.
Rather than separate the boys through a misunderstanding that one conversation could fix, the novel introduces organized cruelty. Volodya’s father arranges psychiatric intervention intended to change his sexuality. A doctor keeps a black notebook labeled “Case History. Davydov, V. L.” The encyclopedia described a condemned category; the notebook identifies one boy for examination. The doctor gets to narrate Volodya’s condition, while Volodya’s own understanding is treated as unreliable evidence. The supposed diagnosis records no illness; it records a judgment and then supplies a rationale for acting upon it. Neither asks what his life feels like from inside it.
It would be convenient if adulthood followed the political calendar of liberation. The Soviet Union collapses; Volodya serves in the army, builds a business, and discovers that the medical judgment imposed upon him was false. Amnesty International recorded Ukraine’s decriminalization of consensual adult male homosexual acts in December 1991 and Russia’s in May 1993. Volodya has no comparable date on which his private sentence expires. He can manage workers and construction costs but cannot believe that being loved is safe. Instead, his competence repeatedly collides with his fear: he knows how to build a house and cannot imagine sharing it without risk. His reflexes have not received the news.
Perhaps the novel’s most persuasive decision is to make Volodya difficult company. He withdraws, assumes the worst, and injures people whose affection he desperately wants. His silence toward Yura has consequences that learning its causes cannot erase. Historical persecution explains his behavior without absolving every adult choice. The boy who learned to anticipate punishment becomes a man who sometimes administers smaller punishments to others: suspicion, withdrawal, the refusal to believe reassurance. I occasionally wanted someone to interrupt his reasoning, not because his pain had ceased to convince me but because he used it to foreclose alternatives. A more consistently admirable Volodya would be easier to embrace and far less interesting. The novel’s sympathy is strongest when it permits exasperation to coexist with it.
A simpler romance would cast Igor, the married psychiatrist who becomes Volodya’s long-term lover, as a mistake on the road back to Yura. Volodya credits him with helping dismantle his belief that homosexuality is an illness. Yet Igor’s marriage and secrecy constrain the relationship, while their intimate practices become troubling beside Volodya’s history of self-punishment. Consensual adult sexuality must not be equated with pathology; the question is what pain means to this man, and what responsibilities arise when his partner is a psychiatrist familiar with his past. A refuge can become a place in which one learns to live indefinitely without asking whether the doors are locked.
Precisely because Igor matters, Yura’s return should not make every judgment Yura offers correct. His anger at Volodya’s mistreatment is justified, and his alarm at marks on Volodya’s body deserves attention. But he can be intrusive and impatient, too confident about a relationship he knows from outside. Volodya hears his criticism as a dismissal of years in which Igor helped him survive. Igor’s care may have become insufficient; Yura may recognize danger without knowing how to address it gently. Both can be true. The book is most ethically interesting when we cannot simply select the right lover. As reunion approaches, though, Igor’s contradictions increasingly resemble evidence for a verdict the plot has already reached. I preferred the uncertainty.
An admission in Chapter 16 makes Volodya’s predicament unusually clear: “But just knowing intellectually that it wasn’t a ‘disease’ didn’t help at all.” The awkward insistence of “just knowing intellectually” is the point. He has reached a conclusion without acquiring the habits needed to live by it. Yet the novel sometimes explains this distinction after the scenes have made it unmistakable. In extended correspondence, Volodya anticipates rejection, retreats, receives reassurance, and finds another reason to anticipate rejection. Some repetitions reveal a new vulnerability or cost to Yura. Others merely repeat the familiar circuit. The reader learns Volodya’s fears almost as thoroughly as he has, and occasionally with less patience.
Deliberately, the opening concert returns once we know the history Volodya carries into the hall. The first account shows an action before its causes: a man recognizes a conductor and escapes. The later one places abandoned letters, coercive treatment, secrecy, and compromised relationships behind the same movement toward the exit. Yura, meanwhile, has not spent twenty years preserved in Volodya’s memory. He has become a musician, worked, loved, and suffered beyond Volodya’s knowledge. His presence on the podium belongs to his own adult life, not merely to Volodya’s unfinished childhood. The concert is a meeting between two histories, only one of which has been rehearsed obsessively by the man in the audience.
In Fisher’s translation, bodily sensation often gives way to accumulating emotional interpretation. During Volodya’s panic at the concert, music, memory, and physical distress crowd into one another. The abundance can reproduce a mind unable to keep the past from invading the present. But the narration sometimes names a feeling, enlarges it through metaphor, then explains what the image has already conveyed. When each crisis receives comparable verbal intensity, differences between crises begin to blur. The writing is often stronger when it leaves a physical fact alone: scalding water, a name on a medical file, a shovel entering earth. These details can bear competing meanings. The more insistent explanations narrow them.
More amusing is the mismatch between Volodya’s private catastrophes and the ordinary business of rebuilding contact with Yura. Letters give way to ICQ and Skype, but easier communication does not produce greater trust. A delay becomes evidence of rejection. On one occasion, Yura has simply been occupied with music. The composer has been composing; Volodya has been preparing for emotional catastrophe. The joke does not ridicule Volodya’s suffering; it permits us to see his anxiety from outside its airtight reasoning. He can now reach Yura across national borders, yet has retained the childhood talent for inventing reasons Yura might not answer. Technology has improved the connection without changing the person waiting beside it.
In fact, the novel’s documents and containers create a more subtle pattern than many of its explicit psychological statements. The encyclopedia defines; the case history classifies; the time capsule preserves; letters sustain intimacy until silence acquires its own meaning. Online messages let Volodya edit what another person is allowed to know. Each object offers a different account of who has authority over his life. Together they become rival versions of a person. The medical notebook claims to know Volodya without listening to him. A love letter, at its best, asks someone to listen. The difference is not merely between bad documents and good ones, but between a verdict imposed upon a life and words offered to another person.
Tenderness is most convincing when it becomes part of the day’s arrangements. In Germany, Yura has work, routines, and memories Volodya must learn rather than recover. They negotiate rooms, meals, conversations, and the awkwardness of physical closeness after years apart. Volodya takes an interest in Yura’s compositions, recognizing a life that continued without him. Loving the adult Yura means more than mourning the boy at camp. Love must survive breakfast, fatigue, and the discovery that one’s beloved has been thinking about something else. Volodya has spent years mistaking independence for abandonment. Watching him begin to unlearn that habit is more satisfying than another declaration would be.
Romantic reunion nevertheless simplifies the novel’s moral weather. Yura recognizes that Volodya needs psychological support, and the book does not openly propose love as a substitute for treatment. Still, Volodya’s separation from Igor, his visit to Germany, and his movement toward self-acceptance gather around the return of his first love. Yura increasingly looks like the answer to injuries the narrative has shown to be stubborn. Igor’s genuine care, Yura’s imperfect judgment, and Volodya’s responsibilities to both cannot be settled by restoring the original couple. I wanted the novel to remain less certain about which relationship had taught Volodya what. Its happiest moments work when affection helps, not when affection is assigned the impossible task of healing everything.
One of the smallest incidents measures Volodya’s progress better than a grand confession. At the airport, after visiting Yura, he types “I love you,” then deletes it. He sends instead a message saying how terribly he will miss him. We witness a declaration Yura never receives. The message crosses a national border, but its central admission remains with the sender. Typing is not sending. No official censor watches his screen; no doctor stands ready to correct his feelings. Volodya has acquired the means to speak while continuing to edit himself according to rules he knows are false. In a few movements, the scene conveys what some longer conversations struggle to express. Letting Yura know remains frightening.
Painfully, the replacement message is not a lie. Volodya will miss Yura, and saying so requires courage his younger self could scarcely have imagined. He has moved beyond silence without reaching unguarded disclosure. The narration makes the distinction visible by separating composition from transmission. To Yura, the message may appear affectionate and ordinary. To us, it contains an absence. Volodya is not unaware of love; he fears permitting love to become someone else’s knowledge. The novel often favors confrontations and declarations, but this deletion is quieter and more exact. It shows an advance without disguising the retreat inside it. What Volodya removes is true as well.
Outside the fiction, the series has a publishing history that complicates any attempt to confine its concerns to the Soviet past. In May 2026, Sarah Chatta and Ksenia Mironova reported in Novaya Gazeta Europe on “Pioneer Summer,” its origins in Russian-language online writing, commercial success, and the censorship and political pressure surrounding the books and their authors. Yet the parallel deserves attention. A story about institutions claiming authority to define love has itself encountered restrictions on queer literature. Who may describe a life also means who may publish its story and who may read it. The question has not remained buried with the Soviet Union.
Ultimately, Volodya’s actions expose what his explanations cannot resolve. He knows the diagnosis was false yet expects punishment; knows Yura loves him yet deletes a declaration; can build a house yet struggles to imagine sharing it. Such contradictions are more persuasive than the novel’s occasional insistence on naming them. They also expose the cost of its length. Correspondence and repeated arguments sometimes circle familiar anxieties without changing their significance, while the prose interprets scenes already eloquent enough to stand. Volodya learns, retreats, and discovers that understanding has not changed his first response. Wanting to stay has never been the same as knowing how.
Long before the final winter return to Camp Barn Swallow, the novel has made the grounds hold several versions of Volodya: the boy discovering love, the adult searching the ruins, and the man imagining an encounter with his younger selves. The last visit reverses the direction of judgment. Someone who treated the frightened boy as an embarrassment tries to offer him compassion. The declarations of acceptance are more explicit than the book’s strongest images require; the setting has already done much of the work. Still, the return is earned. Volodya cannot prevent the original injury, recover the lost years, or absolve his adult mistakes. He can stop treating the boy’s suffering as proof that the boy deserved it. The camp has become somewhere he can stand without reenacting his punishment.
Of the novel’s enclosures, the most revealing promise safety. Camp Barn Swallow shelters the boys’ intimacy briefly; Igor’s relationship protects Volodya from isolation while allowing concealment to become habitual. The Barn Swallow’s Nest, the house Volodya builds near the old camp, turns memory into architecture. Volodya understands walls, rooms, and gates. His emotional education has taught him that fewer openings mean fewer dangers. A boundary may keep harm outside; it may also prevent him from discovering who would enter willingly. He has become skilled at constructing shelter. The harder work is recognizing when shelter has become confinement, especially when it has felt comfortable enough to call home.
Still, the epilogue offers something more tangible than a lesson in self-acceptance. Yura arrives through the snow at The Barn Swallow’s Nest, bringing the prospect of ordinary days neither boy could have promised the other. “I’ll write a soundtrack for your new life,” he tells Volodya. A soundtrack accompanies a life; it does not determine its events or guarantee a happy final movement. For its psychological insight, retrospective design, and considerable if sometimes overexplained emotional force, “Pioneer Winter” earns 83/100 (4.25/5 stars). Then the heavy gate closes behind Yura with a clang. It sounds like someone entering, though once Volodya might have heard someone being shut out. Beyond the gate, the snow lies undisturbed. Inside, two men must discover what to do with a life that has finally become possible.
On the Private Machinery of Shame, the Buried Evidence of First Love, and the Difficult Art of Being Free in “Pioneer Winter”
By Demetris Papadimitropoulos | October 21st, 2026
Dictionaries explain words; at fourteen, Volodya Davydov discovers what happens when one presumes to explain him. Looking up his attraction to boys in the Great Soviet Encyclopedia, he finds “Homosexualism – a sexual perversion.” Volodya sought information and received a verdict. Nobody needs to catch him doing anything. The encyclopedia has supplied the language for his own prosecution. In Kateryna Sylvanova and Elena Malisova’s “Pioneer Winter,” translated by Anne O. Fisher, the authorities eventually recede from Volodya’s life. Their instructions do not.
Even before that encounter, Volodya has devised a punishment for his desires: holding his hands beneath scalding water. “Each passing second of pain gave him a little more relief.” The sentence measures suffering as if it were treatment. “Each passing second” prolongs the ordeal; “a little more” promises a reward too small ever to be sufficient. Pain, ordinarily something to escape, becomes the means of escape. His self-hatred is not a vague misery but a procedure with an immediate, temporary benefit. Volodya has discovered something that appears to work, provided he keeps hurting himself.
Much of the novel reconstructs what happened after Volodya met Yura Konev at Camp Barn Swallow in 1986. It begins in 2006, when Volodya attends a concert with Igor, his older lover. Yura is conducting. Volodya recognizes him and flees. The narrative then moves back through psychiatric coercion, military service, the Soviet collapse, professional success, and relationships conducted in varying degrees of secrecy. The question is less whether Volodya still loves Yura than why encountering him should feel dangerous. By the time the concert returns, the reader understands that Volodya has built an adult life around an absence he cannot safely acknowledge.
Elsewhere, the boys give their happiness an unlikely repository: a red-and-white polka-dot kitchen tin, buried beneath a willow at camp. A pair of boys have decided that their feelings deserve an archive; household storage will have to do. As Yura digs, Volodya thinks, “It’s like he’s digging a grave.” The comparison arrives before the relationship has ended. A time capsule should preserve the future they imagine; its burial already resembles a farewell. Sylvanova and Malisova wisely let the thought pass. The shovel has done the work.
Ten years later, Volodya returns to the camp and finds decay instead of restoration. Yura is absent; buildings deteriorate, vegetation encroaches, and the willow cannot return the boys to the afternoon when they buried their hopes. A capsule may keep its contents, but not the circumstances that gave them meaning. The place is painful precisely because nothing extraordinary happens there. When he returns again in winter, the grounds will be familiar, but his account of the past will have changed. Buildings age without explaining themselves. Volodya has never found explanation so easy to resist.
Rather than separate the boys through a misunderstanding that one conversation could fix, the novel introduces organized cruelty. Volodya’s father arranges psychiatric intervention intended to change his sexuality. A doctor keeps a black notebook labeled “Case History. Davydov, V. L.” The encyclopedia described a condemned category; the notebook identifies one boy for examination. The doctor gets to narrate Volodya’s condition, while Volodya’s own understanding is treated as unreliable evidence. The supposed diagnosis records no illness; it records a judgment and then supplies a rationale for acting upon it. Neither asks what his life feels like from inside it.
It would be convenient if adulthood followed the political calendar of liberation. The Soviet Union collapses; Volodya serves in the army, builds a business, and discovers that the medical judgment imposed upon him was false. Amnesty International recorded Ukraine’s decriminalization of consensual adult male homosexual acts in December 1991 and Russia’s in May 1993. Volodya has no comparable date on which his private sentence expires. He can manage workers and construction costs but cannot believe that being loved is safe. Instead, his competence repeatedly collides with his fear: he knows how to build a house and cannot imagine sharing it without risk. His reflexes have not received the news.
Perhaps the novel’s most persuasive decision is to make Volodya difficult company. He withdraws, assumes the worst, and injures people whose affection he desperately wants. His silence toward Yura has consequences that learning its causes cannot erase. Historical persecution explains his behavior without absolving every adult choice. The boy who learned to anticipate punishment becomes a man who sometimes administers smaller punishments to others: suspicion, withdrawal, the refusal to believe reassurance. I occasionally wanted someone to interrupt his reasoning, not because his pain had ceased to convince me but because he used it to foreclose alternatives. A more consistently admirable Volodya would be easier to embrace and far less interesting. The novel’s sympathy is strongest when it permits exasperation to coexist with it.
A simpler romance would cast Igor, the married psychiatrist who becomes Volodya’s long-term lover, as a mistake on the road back to Yura. Volodya credits him with helping dismantle his belief that homosexuality is an illness. Yet Igor’s marriage and secrecy constrain the relationship, while their intimate practices become troubling beside Volodya’s history of self-punishment. Consensual adult sexuality must not be equated with pathology; the question is what pain means to this man, and what responsibilities arise when his partner is a psychiatrist familiar with his past. A refuge can become a place in which one learns to live indefinitely without asking whether the doors are locked.
Precisely because Igor matters, Yura’s return should not make every judgment Yura offers correct. His anger at Volodya’s mistreatment is justified, and his alarm at marks on Volodya’s body deserves attention. But he can be intrusive and impatient, too confident about a relationship he knows from outside. Volodya hears his criticism as a dismissal of years in which Igor helped him survive. Igor’s care may have become insufficient; Yura may recognize danger without knowing how to address it gently. Both can be true. The book is most ethically interesting when we cannot simply select the right lover. As reunion approaches, though, Igor’s contradictions increasingly resemble evidence for a verdict the plot has already reached. I preferred the uncertainty.
An admission in Chapter 16 makes Volodya’s predicament unusually clear: “But just knowing intellectually that it wasn’t a ‘disease’ didn’t help at all.” The awkward insistence of “just knowing intellectually” is the point. He has reached a conclusion without acquiring the habits needed to live by it. Yet the novel sometimes explains this distinction after the scenes have made it unmistakable. In extended correspondence, Volodya anticipates rejection, retreats, receives reassurance, and finds another reason to anticipate rejection. Some repetitions reveal a new vulnerability or cost to Yura. Others merely repeat the familiar circuit. The reader learns Volodya’s fears almost as thoroughly as he has, and occasionally with less patience.
Deliberately, the opening concert returns once we know the history Volodya carries into the hall. The first account shows an action before its causes: a man recognizes a conductor and escapes. The later one places abandoned letters, coercive treatment, secrecy, and compromised relationships behind the same movement toward the exit. Yura, meanwhile, has not spent twenty years preserved in Volodya’s memory. He has become a musician, worked, loved, and suffered beyond Volodya’s knowledge. His presence on the podium belongs to his own adult life, not merely to Volodya’s unfinished childhood. The concert is a meeting between two histories, only one of which has been rehearsed obsessively by the man in the audience.
In Fisher’s translation, bodily sensation often gives way to accumulating emotional interpretation. During Volodya’s panic at the concert, music, memory, and physical distress crowd into one another. The abundance can reproduce a mind unable to keep the past from invading the present. But the narration sometimes names a feeling, enlarges it through metaphor, then explains what the image has already conveyed. When each crisis receives comparable verbal intensity, differences between crises begin to blur. The writing is often stronger when it leaves a physical fact alone: scalding water, a name on a medical file, a shovel entering earth. These details can bear competing meanings. The more insistent explanations narrow them.
More amusing is the mismatch between Volodya’s private catastrophes and the ordinary business of rebuilding contact with Yura. Letters give way to ICQ and Skype, but easier communication does not produce greater trust. A delay becomes evidence of rejection. On one occasion, Yura has simply been occupied with music. The composer has been composing; Volodya has been preparing for emotional catastrophe. The joke does not ridicule Volodya’s suffering; it permits us to see his anxiety from outside its airtight reasoning. He can now reach Yura across national borders, yet has retained the childhood talent for inventing reasons Yura might not answer. Technology has improved the connection without changing the person waiting beside it.
In fact, the novel’s documents and containers create a more subtle pattern than many of its explicit psychological statements. The encyclopedia defines; the case history classifies; the time capsule preserves; letters sustain intimacy until silence acquires its own meaning. Online messages let Volodya edit what another person is allowed to know. Each object offers a different account of who has authority over his life. Together they become rival versions of a person. The medical notebook claims to know Volodya without listening to him. A love letter, at its best, asks someone to listen. The difference is not merely between bad documents and good ones, but between a verdict imposed upon a life and words offered to another person.
Tenderness is most convincing when it becomes part of the day’s arrangements. In Germany, Yura has work, routines, and memories Volodya must learn rather than recover. They negotiate rooms, meals, conversations, and the awkwardness of physical closeness after years apart. Volodya takes an interest in Yura’s compositions, recognizing a life that continued without him. Loving the adult Yura means more than mourning the boy at camp. Love must survive breakfast, fatigue, and the discovery that one’s beloved has been thinking about something else. Volodya has spent years mistaking independence for abandonment. Watching him begin to unlearn that habit is more satisfying than another declaration would be.
Romantic reunion nevertheless simplifies the novel’s moral weather. Yura recognizes that Volodya needs psychological support, and the book does not openly propose love as a substitute for treatment. Still, Volodya’s separation from Igor, his visit to Germany, and his movement toward self-acceptance gather around the return of his first love. Yura increasingly looks like the answer to injuries the narrative has shown to be stubborn. Igor’s genuine care, Yura’s imperfect judgment, and Volodya’s responsibilities to both cannot be settled by restoring the original couple. I wanted the novel to remain less certain about which relationship had taught Volodya what. Its happiest moments work when affection helps, not when affection is assigned the impossible task of healing everything.
One of the smallest incidents measures Volodya’s progress better than a grand confession. At the airport, after visiting Yura, he types “I love you,” then deletes it. He sends instead a message saying how terribly he will miss him. We witness a declaration Yura never receives. The message crosses a national border, but its central admission remains with the sender. Typing is not sending. No official censor watches his screen; no doctor stands ready to correct his feelings. Volodya has acquired the means to speak while continuing to edit himself according to rules he knows are false. In a few movements, the scene conveys what some longer conversations struggle to express. Letting Yura know remains frightening.
Painfully, the replacement message is not a lie. Volodya will miss Yura, and saying so requires courage his younger self could scarcely have imagined. He has moved beyond silence without reaching unguarded disclosure. The narration makes the distinction visible by separating composition from transmission. To Yura, the message may appear affectionate and ordinary. To us, it contains an absence. Volodya is not unaware of love; he fears permitting love to become someone else’s knowledge. The novel often favors confrontations and declarations, but this deletion is quieter and more exact. It shows an advance without disguising the retreat inside it. What Volodya removes is true as well.
Outside the fiction, the series has a publishing history that complicates any attempt to confine its concerns to the Soviet past. In May 2026, Sarah Chatta and Ksenia Mironova reported in Novaya Gazeta Europe on “Pioneer Summer,” its origins in Russian-language online writing, commercial success, and the censorship and political pressure surrounding the books and their authors. Yet the parallel deserves attention. A story about institutions claiming authority to define love has itself encountered restrictions on queer literature. Who may describe a life also means who may publish its story and who may read it. The question has not remained buried with the Soviet Union.
Ultimately, Volodya’s actions expose what his explanations cannot resolve. He knows the diagnosis was false yet expects punishment; knows Yura loves him yet deletes a declaration; can build a house yet struggles to imagine sharing it. Such contradictions are more persuasive than the novel’s occasional insistence on naming them. They also expose the cost of its length. Correspondence and repeated arguments sometimes circle familiar anxieties without changing their significance, while the prose interprets scenes already eloquent enough to stand. Volodya learns, retreats, and discovers that understanding has not changed his first response. Wanting to stay has never been the same as knowing how.
Long before the final winter return to Camp Barn Swallow, the novel has made the grounds hold several versions of Volodya: the boy discovering love, the adult searching the ruins, and the man imagining an encounter with his younger selves. The last visit reverses the direction of judgment. Someone who treated the frightened boy as an embarrassment tries to offer him compassion. The declarations of acceptance are more explicit than the book’s strongest images require; the setting has already done much of the work. Still, the return is earned. Volodya cannot prevent the original injury, recover the lost years, or absolve his adult mistakes. He can stop treating the boy’s suffering as proof that the boy deserved it. The camp has become somewhere he can stand without reenacting his punishment.
Of the novel’s enclosures, the most revealing promise safety. Camp Barn Swallow shelters the boys’ intimacy briefly; Igor’s relationship protects Volodya from isolation while allowing concealment to become habitual. The Barn Swallow’s Nest, the house Volodya builds near the old camp, turns memory into architecture. Volodya understands walls, rooms, and gates. His emotional education has taught him that fewer openings mean fewer dangers. A boundary may keep harm outside; it may also prevent him from discovering who would enter willingly. He has become skilled at constructing shelter. The harder work is recognizing when shelter has become confinement, especially when it has felt comfortable enough to call home.
Still, the epilogue offers something more tangible than a lesson in self-acceptance. Yura arrives through the snow at The Barn Swallow’s Nest, bringing the prospect of ordinary days neither boy could have promised the other. “I’ll write a soundtrack for your new life,” he tells Volodya. A soundtrack accompanies a life; it does not determine its events or guarantee a happy final movement. For its psychological insight, retrospective design, and considerable if sometimes overexplained emotional force, “Pioneer Winter” earns 83/100 (4.25/5 stars). Then the heavy gate closes behind Yura with a clang. It sounds like someone entering, though once Volodya might have heard someone being shut out. Beyond the gate, the snow lies undisturbed. Inside, two men must discover what to do with a life that has finally become possible.
May 9, 2023
То, что эта книга будет хуже первой, я знала еще до того, как ее открыла. Но чтобы настолько? Это надо уметь. На фоне этой части первая выглядит как шедевр (сильно притянуто, но да).
Володю из более-менее адекватного парня превратили в нюника и просто идиота без собственного мнения. «Да, Юрочка», «Конечно, Юрочка», «Все для тебя, Юрочка» и прочие блевотные прелести от человека, окончившего МГИМО! Где самолюбие, Вов? А? Хоть капелька. Что происходит? Причем этот весь трешак преподносится как любовь 😳 Что? Да!
Юра просто е*лан. Токсичный, неадекватный, пьющий в немалых дозах, вечно недовольный е*лан.
«Я похож на педика? А так? А вот так?» — СЕРЬЕЗНО??? 2006 год! У меня половина знакомых носила серьги и никто не считал их геями! Не знаю, как было в Украине, может, там у людей дар ясновидения, раз они по серьге в ухе определяют ориентацию человека. Или по цвету шарфа. Или по цвету и степени узости брюк. Господи, за что?..
Все эти бесконечные страдания, стенания, опять невесть откуда взявшаяся любовь, терпильство Володи, уродство и пофигизм Юры, а потом трах-бах — и мы счастливы! Да? Сорян, тети-авторы, тут я не верю еще больше, чем в первой части. Плюс еще огромное бешенство от прочитанного.
Володю из более-менее адекватного парня превратили в нюника и просто идиота без собственного мнения. «Да, Юрочка», «Конечно, Юрочка», «Все для тебя, Юрочка» и прочие блевотные прелести от человека, окончившего МГИМО! Где самолюбие, Вов? А? Хоть капелька. Что происходит? Причем этот весь трешак преподносится как любовь 😳 Что? Да!
Юра просто е*лан. Токсичный, неадекватный, пьющий в немалых дозах, вечно недовольный е*лан.
«Я похож на педика? А так? А вот так?» — СЕРЬЕЗНО??? 2006 год! У меня половина знакомых носила серьги и никто не считал их геями! Не знаю, как было в Украине, может, там у людей дар ясновидения, раз они по серьге в ухе определяют ориентацию человека. Или по цвету шарфа. Или по цвету и степени узости брюк. Господи, за что?..
Все эти бесконечные страдания, стенания, опять невесть откуда взявшаяся любовь, терпильство Володи, уродство и пофигизм Юры, а потом трах-бах — и мы счастливы! Да? Сорян, тети-авторы, тут я не верю еще больше, чем в первой части. Плюс еще огромное бешенство от прочитанного.
May 26, 2022
я положительно рада тому, к чему пришло
Да, их отношения были несколько токсичными. Да, они любят друг друга и готовы идти на жертвы. Отдавать, заботиться, окружать ватой в стеклянном шаре. Предавать себя, ломать. Совершать ошибки ради другого
Как в анекдоте. Бабка всегда ела хлебный мякиш, а дед только корку. На свою золотую свадьбу они узнали, что бабушка всегда любила корку, поэтому ела мякиш, чтобы деду оставалось самое вкусное. И наоборот
Понимаете, да? Анекдот об отсутствии коммуникации и о том, что надо говорить о своих чувствах. Желательно ещё и так, чтобы вторая сторона слушала. Работать над собой и над отношениями
Главы в середине, когда Юра приехал в Харьков и остался - это какое-то невыносимое болото. Ад. Чистилище. Мука. Читаешь и прямо таки больно
Потом... К концу становится лучше. Они всё-таки вытащили себя из болота. Смогли не потерять
Да, их отношения были несколько токсичными. Да, они любят друг друга и готовы идти на жертвы. Отдавать, заботиться, окружать ватой в стеклянном шаре. Предавать себя, ломать. Совершать ошибки ради другого
Как в анекдоте. Бабка всегда ела хлебный мякиш, а дед только корку. На свою золотую свадьбу они узнали, что бабушка всегда любила корку, поэтому ела мякиш, чтобы деду оставалось самое вкусное. И наоборот
Понимаете, да? Анекдот об отсутствии коммуникации и о том, что надо говорить о своих чувствах. Желательно ещё и так, чтобы вторая сторона слушала. Работать над собой и над отношениями
Главы в середине, когда Юра приехал в Харьков и остался - это какое-то невыносимое болото. Ад. Чистилище. Мука. Читаешь и прямо таки больно
Потом... К концу становится лучше. Они всё-таки вытащили себя из болота. Смогли не потерять
July 20, 2024
a teraz tydzień gapienia się w ścianę i tęsknota. ale tak to już jest jak oddajesz książce nie tylko serce ale też każda łzę, uśmiech i myśl. kocham was, jasłkółkowe zakochance i masza, mam nadzieję że zobaczymy się niedługo, pod wierzbą podczas kolejnego re-readu.
'Для меня все никто, кроме тебя.'
'Для меня все никто, кроме тебя.'
October 3, 2023
I'll miss these two knuckleheads
Read
March 6, 2026ciesko jest mi obiektywnie to ocenic
nie czytajcie
pragne podziekowac krzysztofowi za towarzystwo
nie czytajcie
pragne podziekowac krzysztofowi za towarzystwo
June 2, 2022
Ставлю 3 звёздочки хотя бы за то, что это продолжение не совсем отвратильное.
Мне очень понравилась первая книга. Интересно, увлекательно, нежно, с любовью, абсолютно не пошло, невинно даже про все аспекты первой хрупкой любви. И когда закончились странички я безумно хотела прочитать что там будет дальше, после встречи.
Но вторая часть все испортила. Опошлила, растянула, сделала унылым и скучным. Не угадываются персонажи, не прослеживается логика, нету роста героев. Рррр. В какой-то степени разочарована
Мне очень понравилась первая книга. Интересно, увлекательно, нежно, с любовью, абсолютно не пошло, невинно даже про все аспекты первой хрупкой любви. И когда закончились странички я безумно хотела прочитать что там будет дальше, после встречи.
Но вторая часть все испортила. Опошлила, растянула, сделала унылым и скучным. Не угадываются персонажи, не прослеживается логика, нету роста героев. Рррр. В какой-то степени разочарована
September 11, 2024
"В тебе вся красота моего мира" -
In dir ist die ganze Schönheit meiner Welt.
Nach dem ersten Teil dachte ich nicht, dass dieser mich gleichermaßen abholen würde. Und das tat er auch nicht. Dieser Band ist anders, weniger naiv, weniger melancholisch, weniger unschuldige Jugendliebe. Und doch hab ich das Buch an einem Tag gelesen (es ist grad 23:40).
Wolodja und Jura. Володя и Юра.
Herzzerreißend schön, traurig, mitreißend, ... und doch immer noch relevant, vor allem im Herkunftsland der Autorinnen.
Ich kann den dritten Teil kaum abwarten.
In dir ist die ganze Schönheit meiner Welt.
Nach dem ersten Teil dachte ich nicht, dass dieser mich gleichermaßen abholen würde. Und das tat er auch nicht. Dieser Band ist anders, weniger naiv, weniger melancholisch, weniger unschuldige Jugendliebe. Und doch hab ich das Buch an einem Tag gelesen (es ist grad 23:40).
Wolodja und Jura. Володя и Юра.
Herzzerreißend schön, traurig, mitreißend, ... und doch immer noch relevant, vor allem im Herkunftsland der Autorinnen.
Ich kann den dritten Teil kaum abwarten.
October 2, 2024
I can’t believe I finished this never ending book. Only my natural stubbornness helped me to go through this ordeal of endless words. So many unnecessary words. So many useless details. The book could have been twice, three times shorter if the authors spared us the million of mundane details and cliches. I wonder if an editor ever looked at the text so badly it is written. What a lost opportunity as homophobia and mental illnesses, abusive and toxic relationships are hardly ever discussed in Russian language books
June 4, 2024
отношения с мамой, перемена Маши (вообще характер Маши>>>), исторический фон подхода к гомосексуальности, то, что не возможно скрывать или «вылечить» ее как сильно бы не старался и концовка- по мне прошли мурашки.
June 5, 2022
Это невероятная история, я так прониклась Их историей, что словами не передать. Чудесно, целую руки Авторок
June 2, 2023
Что значит я не могу понять, о чем ты думаешь? Тупые мужики..... ну разберись!!
November 30, 2024
Ebenso berührend und mitreißend wie der erste Band. Ich freue mich darauf zu sehen, wie sich ihre Geschichte entwickelt und hoffe von ganzem Herzen auf ein Happy End für die beiden.
March 6, 2026
SKONCZYLO SIE BABCI SRANIE.
gorsza niz pierwsza ale still....
gorsza niz pierwsza ale still....
June 27, 2023
природа (моя психика) настолько отчистилась, что я дочитала….
April 2, 2025
,,Dort in dem Rohbau, auf dem kalten, mit alten Zeitungen ausgelegten Boden, glaubte Wolodja zum ersten Mal in seinem Leben wirklich daran, dass er kein Monster war. Dass er ein Mensch war, der einfach einen anderen Menschen liebte.“ 💔
February 8, 2023
Лвпг я проглотила за два дня (и ночи), не могла оторваться. Будучи очень эмоциональной, она ввела меня в состояние оцепенения - быстротечность времени всегда была моим слабым местом, а в конце она ощутилась как никогда сильно. Я очень диссоциировалась от мира, вернуться в реальность было очень сложно.
О чем молчит ласточка стала спасением. Книга тихо и плавно помогла перенестись в реальность, в то же время даря невероятно добрую, подающую надежду, историю. Не смотря на мнение авторок, я очень рада, что прочитала книги одна за другой, ведь если бы не вторая часть, я бы еще долго пребывала в состоянии оцепенения.
P.S. Все чувства и эмоции сложно уложить в один ревью, но точно скажу, что воспринимать Юру и Володю 40летними мужчинами было сложно, то, как они вели себя легко походило на 20-30. И в этом тоже есть своя красота - показывает, насколько «взрослые» люди, на самом деле, те же дети.
P.P.S. Не могу сказать, что книга мне понравилась больше, чем лвпг, потому что не могу воспринимать ее, как отдельную книгу. Это продолжение истории жизни Юры и Володи и, опять же, что бы не говорили авторки, разделить мне из сложно. Эта книга оказалась просто тем самым, очень нужным продолжением истории любви. Да другой, да с совсем иным эмоциональным грузом, но ведь это жизнь - говорить, что одна ее часть была лучше другой как-то… неправильно? Юность дополняет детство, молодость - юность, старость - молодость; и каждый этап по своему прекрасен. И никогда не поздно что-либо менять…
Спасибо огромное авторкам за переосмысление жизни, призвания, вдохновения, любви, и стольких многих других вещей!
О чем молчит ласточка стала спасением. Книга тихо и плавно помогла перенестись в реальность, в то же время даря невероятно добрую, подающую надежду, историю. Не смотря на мнение авторок, я очень рада, что прочитала книги одна за другой, ведь если бы не вторая часть, я бы еще долго пребывала в состоянии оцепенения.
P.S. Все чувства и эмоции сложно уложить в один ревью, но точно скажу, что воспринимать Юру и Володю 40летними мужчинами было сложно, то, как они вели себя легко походило на 20-30. И в этом тоже есть своя красота - показывает, насколько «взрослые» люди, на самом деле, те же дети.
P.P.S. Не могу сказать, что книга мне понравилась больше, чем лвпг, потому что не могу воспринимать ее, как отдельную книгу. Это продолжение истории жизни Юры и Володи и, опять же, что бы не говорили авторки, разделить мне из сложно. Эта книга оказалась просто тем самым, очень нужным продолжением истории любви. Да другой, да с совсем иным эмоциональным грузом, но ведь это жизнь - говорить, что одна ее часть была лучше другой как-то… неправильно? Юность дополняет детство, молодость - юность, старость - молодость; и каждый этап по своему прекрасен. И никогда не поздно что-либо менять…
Спасибо огромное авторкам за переосмысление жизни, призвания, вдохновения, любви, и стольких многих других вещей!
December 26, 2022
Хорошая и жизненная история. Из этого жанра эта книга для меня первая. Сначала был взрыв мозга, но теперь я стала по-другому относиться к гей-сообществу.
Displaying 1 - 30 of 121 reviews