Путь

by Olga Adamova-Sliozberg, Ольга Адамова-Слиозберг

Книга воспоминаний Ольги Адамовой-Слиозберг о ее пути по тюрьмам и лагерям - одна из вершин русской мемуаристики XX века.

Genres: Nonfiction, Biography Memoir, Russian Literature, Russian History, History

272 pages, Hardcover

Published January 1, 209

Reviews

[Елена Суббота · Rating 5 out of 5]

Это книга о репрессиях, о том, как невинного человека 20 лет держали в тюрьмах, лагерях, а освободив - заставили жить в страхе. Тем не менее, это одна из самых духоподъемных, светлых и поддерживающих книг в моей жизни. Каждой своей историей Ольга Слиозберг будто бы говорит: "Держись, верь в добро, борись с унынием. Может, мир вокруг нас и не станет лучше, но мы останемся людьми".

[Albina Sultanova · Rating 5 out of 5]

жертвам сталинских репрессий только 5 звезд
читаю и не верю,что это было совсем недавно ((

[Nikita Mihaylov · Rating 5 out of 5]

При попадании в лагерь все менялось. С концом неопределенности приходила неопределенность конца.
© Виктор Франкл

Книга поразительно жизнеутверждающая. Скрепя сердце, можно даже назвать это своеобразной "историей успеха", для счастливых обладателей 58 статьи. Пережить 20 лет тюрем и ссылок, лесоповал и каналы, а потом добиться реабилитации и, воссоединившись, счастливо уйти в кругу семьи ‐ звучит довольно впечатляюще.

Изложение простое, порой даже сухое. Ольга описывает быт и своих товарищей по несчастью. Честно пишет, что и среди чекистов были порядочные люди, да и среди "политических" хватало негодяев. Героям с первой главы начинаешь отчаянно сопереживать.

Пусть я и порядочно читал литературы на эту тему, узнал много нового. Например, в СЛОНе (Солвецкий лагерь, про него есть хорошая книга у Прилепина) каерам давали газеты и учебники. Автор пишет как они жили вчетвером в такой уютной келье-студии, учили друг-друга европейским языкам и делали зарядку перед распахнутым окном. Идилическая картина, впрочем, это ещё только 36 год.

Или как позже, в 49м, когда её снова, арестуют, обнаружится что дети, которых Родина наградила клеймом ЧСИР - и которые со времен ареста родителей дотянули до совершеннолетия уходят проторенной родителями дорогой.

Эмоциальный отклик на такое более сильный. Понятно, что если ты мужчина за 50, золотой прииск или лесоповал на Колыме это билет в один конец. А если ты в 24 (мне столько лет) намотал пять лет где-нибудь в Дальстрое, это сильно лучше? Мёртвым уже все равно, а молодым ещё жить с этим грузом.

Тут как тут, звериный антисемитизм советских граждан. Впрочем, если все время рассказывать им про врачей-убийц и безродных сионистов, чего ещё от них ждать? Невероятные испытания выпали еврейскому народу, но они все-таки выстроили(выстрадали) себе нормальное государство. А вот получится ли у нас, в этом и весь вопрос.

[Annet Teplitskaya · Rating 5 out of 5]

Потрясающие мемуары. Совсем коротенькая книга, но в ней вместилось столько историй!
Если обычно авторы мемуаров о гулаге описывают всё-таки по большей части, само собой, свои личные истории, здесь автор очень много наблюдает за другими.

[Dmitriy Slepov · Rating 5 out of 5]

Хоть это и мемуаристика, книга написана не о себе, а в первую очередь о других. Ещё после первого ареста Ольга Львовна решила, что она должна сохранить истории окружавших её людей, передать о пропавших в лагерях хотя бы то немногое, что она может. И начала запоминать, а ещё до второго ареста - записывать. Так получается, что книга эта - труд всей жизни автора. Наверное как следствие, книга получилась хоть и про довольно сташные вещи, но не депрессивная, не вселяющая ужас, как некоторые произведения на ту же тему.
Как ни странно, читается несложно, хотя безусловно есть над чем задуматься. Получилось что-то навроде галереи портретов простых солдат, павших в войну - смотришь на них, вглядываешься в лица, удивляешься, как такие простые с виду люди столько выдерживали.
В данное издание также вошли "Рассказы о моей семье", удачно с моей точки зрения дополняющие основной труд. Написано с любовью, с любовью к людям, и тем самым пролучилось жизнеутверждающе.

[Natalia · Rating 5 out of 5]

Замечательная, очень человечная и мудрая книга. Безумно больно за все эти сломанные судьбы - и за нас, наследников... И тем более - мы должны бороться...

[Sofia · Rating 5 out of 5]

Зарифмовано с днём прочтения.

[anna · Rating 5 out of 5]

Читала и плакала и плакала и плакала, и все таки чувство что больше хороших, добрых людей на этой земле чем извергов. Единственное что мне не нравится в большинстве гулагских мемуаров это то что писатели совсем не описывают жизнь до всего этого ужасного и трагического.

[Gremrien · Rating 4 out of 5]

One of “basic” books about the GULAG, in my opinion. “Basic” — in the sense that this would be one of the first books I would recommend to people who do not know much about the subject and are not interested in deep/long-term explorations of it but need the most accessible and most impressive “first encounter” with this complex problem. Books where the center of the story is a human being, a regular man or woman, just like you, and he or she takes your hand and gently leads you into the hell, so you can feel and understand all this as it was felt and understood by them.

(Examples of other “basic” books about the GULAG for me are: “Крутой маршрут” by Евгения Гинзбург, “Жизнь — сапожок непарный” by Тамара Петкевич, “Сколько стоит человек” by Евфросиния Керсновская, “Воспоминания” by Дмитрий Лихачев).

Ольга Слиозберг was an intelligent but very simple Soviet woman, not a member of the party or “true Bolshevik.” She honestly worked, and raised two precious little kids, and enjoyed her little family. And then her husband was arrested and killed, and then she was arrested herself.

She, an absolutely innocent person and always a hard worker and sincere believer in Communism, went through all the hell of repeated arrests, life in prisons, excruciating slave labor in labor camps, and then life in exile, far away from her children and family. (Лубянская тюрьма, Бутырская тюрьма, Соловки, Казанская тюрьма, Суздальская тюрьма, «вечное поселение» на Колыме, «вечная ссылка» в Караганде, etc.) She was relatively “lucky” from the beginning, because her arrest was within “early” waves or repressions (in 1936), before the Great Terror of 1937-1939, and this explains why she was not tortured and why her “trial” and later the conditions of her imprisonment and forced labor were somewhat softer than in the memoirs of the victims of the Great Terror.

She had two little kids when she was arrested (a 5-year-old girl and a 7- or 8-year-old boy) and she was able to see them again only after 10 years, in 1946, and even after this, she was not able to be their mom and live with them, and her final return to Moscow was possible only in 1955.

“Я реабилитирована.
Двадцать лет этот час казался порогом в лучезарное будущее. Но вместе с радостью пришло чувство отверженности, неполноценности. Никто не вернет лучших в жизни двадцати лет, никто не воскресит умерших друзей. Никто не скрепит порвавшихся и омертвелых нитей, соединявших нас с близкими.”

That’s how the book begins, and that’s where your heart starts to break with every next word, because somehow you understand everything she says on a very personal level.



"В одну обыкновенную субботу я вошла в свой дом, полная мыслей о том, как проведу воскресенье, о том, как обрадуется дочка кукле, которую я ей несу, как будет восторгаться сын слоном, которого завтра я ему покажу в зоопарке.

Я всегда говорила, что я не обольщаюсь, как другие матери, и вижу недостатки своих детей. Но я лгала. В глубине души я знала, что таких умных, красивых, обаятельных детей, как у меня, не было ни у кого на свете.

И я вошла в свой дом после работы, зная, что впереди чудесный субботний вечер и чудесный воскресный день.

Я отворила дверь. Меня поразил чужой запах сапог, табака.

Маруся сидела среди полного разгрома и рассказывала детям сказку. Груды книг и рукописей валялись на полу. Шкафы были открыты, и оттуда торчало всунутое наспех белье. Я ничего не поняла, мне даже в голову не пришло ни одной мысли, только стало страшно, предчувствие несчастья оледенило душу. Маруся встала и тихим, стран��ым голосом сказала:

— Ничего, не убивайтесь!

— Где муж? Что случилось? Он попал под машину?

— Неужели вы не понимаете? Забрали его.

Нет, со мной, с ним этого не могло случиться! Ходили как��е-то слухи (только слухи, ведь это было в начале 1936 года), что-то произошло, какие-то аресты… Но ведь это относилось совсем к другим людям, ведь не могло же это коснуться нас, таких мирных, таких честных…

— Как он?

— Сидел бледный, передал часы для вас, сказал, что все выяснится, чтобы вы не волновались. Детям сказал, что уезжает в командировку.

— Да, конечно, выяснится! Ведь вы знаете, Маруся, какой он честный, какой хороший человек!

Маруся горько усмехнулась и посмотрела на меня.

— Эх вы, образованная! А не понимаете, что кто туда попал, не вернется. Разве там справедливость?

Но ведь я знала о нем все, знала, что он не мог сделать ничего преступного.

Нет, я буду бодра, я докажу, что верю в справедливость нашего суда. Он вернется, и этот гнусный запах, этот пустой дом — останутся страшным воспоминанием."

Ольга Слиозберг with her children in 1935, one year before the arrest:



"Моя соседка справа, Александра Михайловна Рожкова, миловидная женщина лет тридцати пяти, имела срок пять лет, уже три года пробыла в лагере, теперь ее вызвали на переследствие по делу мужа-троцкиста, которого связывали с убийством Кирова.

Александра Михайловна с утра очень озабоченно стирала, сушила и пришивала к блузке белый воротничок, так как ожидала, что сегодня ее вызовут на допрос.

Она мне рассказывала о лагере, в котором ей жилось неплохо, потому что она работала врачом, и упомянула в разговоре о своем сыне, однолетке с моим, оставшемся у подруги.

— Как! У вас остался сын? Вы его не видели уже три года?!

И эта женщина интересуется каким-то воротничком, спрашивает меня, что идет в московских театрах!

Я ужаснулась. Ведь я не прошла лагерной жизни. Я имела глупость и жестокость сказать:

— Вы, наверное, не так любите своего сына, как я. Я не смогу выжить без него три года.

Она холодно посмотрела на меня и ответила:

— И десять лет выживете, и будете интересоваться и едой, и платьем, и будете бороться за шайку в бане и за теплый угол в бараке. И запомните: все страдают совершенно одинаково. Вот вы сегодня ночью стонали и вертелись и мешали спать соседям, а Соне (она помещалась напротив меня) десять ночей не давали спать, отдохнуть она может одну ночь. А меня вы разбудили, и я до утра не могла заснуть и думала о своем сыне, которого я, по-вашему, не так люблю, как вы своего, и мне было очень тяжело.

Это был хороший урок. Я на всю жизнь запомнила, что всем одинаково больно, когда режут живое тело."



"Самая страшная была группа «детей».

Им было по шесть, по восемь лет в 1937 году, когда арестовали их родителей. Сейчас им было по восемнадцать-двадцать лет, и их взяли с формулировкой «за связь с врагами народа» и отправляли на пять или десять лет в ссылку. Они были комсомолками, они учились, они не знали, что сделали их родители, но им страстно хотелось доказать, что они такие же, как все советские девушки, нет, они из лучших, хотя родители их клейменые. Они почти все отлично учились. Были активными комсомолками. Они мечтали о подвигах, чтобы все узнали, что они преданные советские люди.

Я сначала не могла понять, откуда взялись эти девочки, а когда поняла, вот тут-то я узнала, что такое ужас. Я представляла свою дочь на таких же нарах, испуганную, ничего не понимающую. Еще страшней: я представляла себе сына, все понявшего, разочаровавшегося во всем, со смертной тоской и страхом в глазах.

Вот когда я поседела!

Я всех спрашивала, не видел ли кто-нибудь тоненькую высокую девочку по имени Элла, и некоторые отвечали мне, что, кажется, такая девочка была. Значительно позже я поняла, что брали не всех детей репрессированных, а только тех, кто случайно попался на глаза, например, несмотря на то, что их не принимали в университет, сумели туда попасть, или тех, на которых были доносы за их вольные высказывания. Безо всяких же поводов брали детей очень важных «преступников». Мне встретились дети Косиора, Косарева, Артема Веселого, брата Бухарина (который, к тому же, был так безумен, что держал у себя отца Бухарина, а следовательно, и своего), дочь Раковского, а также ряд детей крупных работников МГБ. К счастью, мой муж не принадлежал к числу «врагов народа» такого ранга, так что мои дети арестованы не были."



"Я люблю этих девочек с их ясными глазами, которые скоро приобретут тусклый, безнадежный тюремный взгляд. Я люблю их и жалею, жалею до острой боли в сердце. Я гляжу на них и представляю себе свою дочь, которая тоже, может быть, сейчас мечется в безумном страхе на тюремных нарах и ищет в глазах старших поддержки и утешения. И со всей силой материнской любви я отдаю этим девочкам всю свою душу, я хочу влить в них бодрость и веру в жизнь, в человека.

И я молю судьбу, чтобы около моей девочки был человек с такой же любовью, с такой же верой, как у меня, верой в то, что жизнь ее не кончена, что много юношей и девушек, которые сейчас сидят в роскошных квартирах и отцы которых творят это черное дело, позавидуют нашим бедным детям со страшными анкетами, детям, запертым в тюрьмы, гонимым с учебы, из комсомола, из общества себе подобных, как прокаженные.

Юные скептики из моего девичьего клуба издеваются надо мной, и я получаю прозвище «уникальный оптимист», а потом ночью то одна, то другая пробираются ко мне под одеяло, прижимаются своими худенькими девичьими телами, плачут и требуют, чтобы я им поклялась, что я не утешаю их, а твердо верю, что они будут еще жить. Им так хочется жить!

Они требуют, чтобы я заверила их, что можно в страшной предстоящей им жизни сохранить чистоту, встретить настоящую любовь, и я клянусь им, что они будут жить, и ласкаю их, как свою дочь, и прижимаюсь к ним, и говорю им, что самое главное — это пройти эту бездну, сохранив себя, не потеряв к себе уважения."

Ольга Слиозберг with her children in 1946, when she was able to see them for the first time after the GULAG:



"Когда поезд остановился, на меня налетела высокая девочка, почти девушка (ей было пятнадцать лет) и каким-то неестественным голосом закричала:

— Мама! Мама? Мама!

Сестра сказала:

— Шурик, что же ты?

И подошел парень, высокий, нескладный, с ломающимся голосом. И у парня были глаза не то мои, не то моего мужа. И еще губы он поджал, как отец, когда волновался…

Мы вошли в калитку нашего сада. На террасе сидела в кресле мама, а сзади стояла старшая сестра — врач, со шприцем наготове (боялась, что у матери не выдержит сердце).

Больше всех изменилась мама. Из крепкой шестидесятилетней женщины, которая могла перестирать сто штук белья и натереть полы не хуже полотера, она превратилась в древнюю старуху, не встающую с кресла.

— Ты, ты, — сказала мама, и слезы покатились у нее из глаз. — Господи, дожила! Дожила! Ты, ты!

Я подбежала, встала на колени, уткнулась головой в ее грудь, в ее руки, вдыхала ее запах.

— Мама!

А она боялась нарушить счастье встречи сердечным припадком, прижимала руки к сердцу, беззвучно плакала и говорила:

— Дожила, дожила.

Отец был в санатории в Болшеве. Он ослеп на один глаз, а на другом глазу созревала катаракта. Перед операцией снятия катаракты его решили подлечить. Назавтра я с детьми поехала в санаторий. Я с сыном села на скамейку в саду, а дочку мы послали за дедушкой, чтобы она его подготовила. Через несколько минут показалась высокая фигура отца. Он почти бежал, вытянув руки, как слепой, и кричал:

— Где, где?

Эллочка шла за ним и растерянно говорила:

— Тише, дедушка, ты же обещал мне не волноваться!

Я подбежала к нему, подхватила его, мы оба плакали. Люди говорили:

— Наверно, дочка с фронта пришла.

Вечером за столом я спросила:

— Правда ли, что Сталин очень болен?

Никто не знал, а сын ответил очень многозначительно:

— Я не знаю, болен ли он, но если бы он был болен и нужно было бы отдать ему свою кровь и умереть, я это сделал бы.

Я поняла, что это мне урок и предупреждение, и замолчала. Еще помню слова сына. Я рассказывала, что в нашем эшелоне стоял у дверей теплушки парень в пиджаке, накинутом на плечи. Как-то этот пиджак слетел, и парень прыгнул за ним, так и отстал от поезда. Сын заметил:

— Наверное, в кармане был комсомольский билет. Я тоже прыгнул бы.

(...)

С дочерью сложилось все очень просто. Мы спали с ней на одной кровати, она прижималась ко мне своим нежным полудетским-полудевичьим телом, я вдыхала аромат ее волос, губ, и мне казалось, что я не расставалась с ней ни на один день. Она была убеждена, что маме надо все рассказывать, и вскоре я узнала все ее пятнадцатилетние секреты, горести и радости. Это было ясное, прелестное существо, изливавшее на меня море нерастраченной нежности.

С сыном было сложнее. Я боялась рассказать ему о том, что открылось мне «по ту сторону». Вероятно, я смогла бы убедить его, что многое в стране неблагополуч��о, что его кумир — Сталин весьма далек от совершенства, но ведь ему было семнадцать лет. Если бы я ему все объяснила, и он согласился со мной, смог ли бы он аплодировать при упоминании Сталина, смог ли бы писать «письма» Сталину, говорить на политзанятиях «мудрый, гениальный», говорить, что у нас в стране справедливость.

А если бы не смог, он погиб бы!

А если бы смог, какой надлом, какое двурушничество, какая двойная жизнь! Нет. На это я не могла его обречь. И я боялась быть с ним откровенной."

Ольга Слиозберг with her children in 1950, who visited her in her «вечная ссылка» в Караганде:



Her narration is slow, thorough, thoughtful, she does not go into unnecessary details but explains very clearly and vividly what she saw, how she felt, what was happening around her. It’s really a very good immersion into someone else’s life that allows you to “experience history” as a real witness and survivor. You cannot not empathize with her and almost re-live her life together with her.

A large part of the book is not her own story, but a collection of other people’s stories, and they are as thorough and thoughtful as her own. She is not just talking about “interesting cases” or unusual personalities, as most GULAG survivors do; she tries to recreate their own stories from the most basic level, so you can, again, to go all their way with them, and feel and understand and see all this yourself.

Yes, this is a very moving book: not because it’s especially painful or horrific but simply because you empathize with every word, you internalize all her experience and experience of other people she talks about step by step. You can probably already feel it from the quotes above. And that’s why this book should be especially useful for the readers who are just discovering the problem of the GULAG for themselves. It does not talk much about the GULAG itself, but it talks a lot about people and their lives.

[Alice · Rating 4 out of 5]

This is the first time that I rate a book I had to read for school 4 stars.
It really surprised me, the amount of respect I have for this woman cannot even be described. On each page I could empathise with Olga: the pain for her husband, her children and her parents, the physical pain of having to work with -50 °C (-122 °F) and the pain of seeing inmates struggling to survive.

I really liked her development: from denying the reality and being totally faithful to the regime to being a silent opponent while still trying to survive.

Her goal of writing her story in order to remember history and to tell the world the horrifying terrors that hundreds of thousands had to go through during those times has been achieved completely!

[Lesya Aleksandroff · Rating 5 out of 5]

Захватывающая своим простым и динамичным рассказом книга о 20 годах потерянной в репрессиях жизни. Автор пишет не только о себе, но и обо всех встреченных на этом нелегком пути людях, что делает книгу еще более наполненной и многогранной.
Аудиоверсию читает её дочь, отдельное удовольствие. Прочесть или прослушать можно буквально за один вечер, настолько книга не отпускает.

[Dmitry Verkhoturov · Rating 4 out of 5]

Olga wrote a very light book about her path through prison and Kolyma’s camps and then exile. It’s a miracle she survived to tell her life story, and I greatly liked her story. It’s very well written, and the author outlines her thought process as a dedicated communist after being arrested by her government for nothing.

[Shari Strong · Rating 3 out of 5]

I'd rate this five stars for historical importance, three for quality of writing as the narration has a bit of a at-arm's-length quality to it—perhaps necessary, given all that the author went through. She has my deepest respect and admiration for surviving the Gulag and sharing her experience.

[Galya Maslennikova · Rating 5 out of 5]

Всем читать, всем помнить...

[Orysia Khomiak · Rating 5 out of 5]

"Які ви всі хороші! - сказала вона, зворушена хвилею любові.
Потім помовчала і тихо промовила:
- Але які ви раби!
Відкрилася двері, і Айно повели. Вона назавжди зникла з мого життя".