Дневник провинциала в Петербурге

by Mikhail Saltykov-Shchedrin, Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин

Очерк, впервые опубликованный в 1872 году.

447 pages, Kindle Edition

First published January 1, 2000

About the author

Mikhail Saltykov was born on 27 January 1826 in the village of Spas-Ugol (modern-day Taldomsky District of the Moscow Oblast of Russia) as one of the eight children (five brothers and three sisters) in the large Russian noble family of Yevgraf Vasilievich Saltykov (1776—1851) and Olga Mikhaylovna Saltykova (née Zabelina) (1801—1874). His father belonged to an ancient Saltykov noble house that originated as one of the branches of the Morozov boyar family. According to the Velvet Book, it was founded by Mikhail Ignatievich Morozov nicknamed Saltyk (from the Old Church Slavonic word "saltyk" meaning "one's own way/taste"), the son of Ignaty Mikhailovich Morozov and a great-grandson of the founder of the dynasty Ivan Semyonovich Moroz who lived during the 14-15th centuries. The Saltykov family also shared the Polish Sołtyk coat of arms. It gave birth to many important political figures throughout history, including the Tsaritsa of Russia Praskovia Saltykova and her daughter, the Empress of Russia Anna Ioannovna.

Saltykov's mother was an heir to a rich Moscow merchant of the 1st level guild Mikhail Petrovich Zabelin whose ancestors belonged to the so-called trading peasants and who was granted hereditary nobility for his handsome donation to the army needs in 1812; his wife Marfa Ivanovna Zabelina also came from wealthy Moscow merchants. At the time of Mikhail Saltykov's birth, Yevgraf was fifty years old, while Olga was twenty five. Mikhail spent his early years on his parents' large estate in Spasskoye on the border of the Tver and Yaroslavl governorates, in the Poshekhonye region.

"In my childhood and teenage years I witnessed serfdom at its worst. It saturated all strata of social life, not just the landlords and the enslaved masses, degrading all classes, privileged or otherwise, with its atmosphere of a total lack of rights, when fraud and trickery were the order of the day, and there was an all-pervading fear of being crushed and destroyed at any moment," he remembered, speaking through one of the characters of his later work Old Years in Poshekhonye. Life in the Saltykov family was equally difficult. Dominating the weak, religious father was despotic mother whose intimidating persona horrified the servants and her own children. This atmosphere was later recreated in Shchedrin's novel The Golovlyov Family, and the idea of "the devastating effect of legalized slavery upon the human psyche" would become one of the prominent motifs of his prose. Olga Mikhaylovna, though, was a woman of many talents; having perceived some in Mikhail, she treated him as her favourite.

The Saltykovs often quarrelled; they gave their children neither love nor care and Mikhail, despite enjoying relative freedom in the house, remembered feeling lonely and neglected. Another thing Saltykov later regretted was his having been completely shut out from nature in his early years: the children lived in the main house and were rarely allowed to go out, knowing their "animals and birds only as boiled and fried." Characteristically, there were few descriptions of nature in the author's works.

Reviews

[Станислав · Rating 4 out of 5]

Глупов в Петербурге
Что есть Российская Империя? Российская Империя есть Петербург и вечный Глупов по всех её проявлениях. Москва, кажется, не Глупов, но ведь и не Петербург? Так что её можно оставить за скобками. Большая литературная карьера МЕСЩ началась с поездки, в один конец, в "Глупов", пусть он тогда назывался по-другому. Прошло 10 лет с "Великой Реформы" или конфуза переполошившей вековечный быт Глупова, который тоже реформировался и усовершенствовалось. И вот спустя 10 лет полномочный представитель Глупова "Провинциал" приезжает, наконец в Петербург. Провинциал довольно развит, нерешителен, безделен. Если Пётр III c Екатериной Великой превратило дворян в галантное сословие, то Великая реформа сделала их праздным сословием: на сцену выходит капитал, а какой капитал у дворян? У некоторых конечно есть, но многие доедают выкупные свидетельства своих мужиков. Которые как раз заканчиваются. И вот, повинуясь какому-то слепому инстинкту, наш Провинциал отправляется в Петербург. Зачем? А он и сам не знает зачем. И оказывается в том же Глупове: знакомые все лица. Точнее "кадыки", лица там не слишком развиты, кадыки отличные. Вся Россия увлечена железнодорожными концессиями и каждый глуповец должен уметь свою, так что, не успел Провинциал опомниться, как новые старые знакомые потащили его выбивать ж-д концессию. Что такое железная дорога, рельсы, шпалы, паровозы, концессия - все участники имеют самое смутное представление, что не мешает им выбивать эту самую концессию, поскольку здесь замешаны самые настоящие рубли, а процесс выбивания сопровождается обязательным употреблением горячительных напитков. Так что, по сути, весь Петербург, для Провинциала, оказывается анфиладой мест употребления. Хотя он вовсе не пьяница и ему там плохо. Просто так оказывается, что любая сознательная деятельность в городе Петербурге раньше или позже приводит к употреблению спиртного и чаще всего составляет приготовление к такому употреблению. Начинает с культурной жизни, которая сводится к разглядыванию всяких "Шнейдерш" в театре, на что "гость из Провинции" смог сформулировать понятие "отлёт" касательно шнейдершевых прелестей. От неумеренного употребления спиртного провинциал решает спастись, погрузившись в журнально-литературную деятельность. По образу мысли он умеренно-либеально-консервативный, так что быстро находит единомышленников - это "пенкосниматели". МЕСЩ развивал тему пенкоснимательства уже давно, это люди которые быстро примыкают ко всякому новому делу и получив первые его результаты быстро отступают от сути и как бы "снимают пенку" довольствуясь внешними признаками. Под делом мы имеем в виду Великие Реформы, под признаками Завоевания Великих Реформ. То есть пенкосниматели, не смущаясь тем, что реформы были заторможены и свёрнуты, носятся с их некоторыми внешними признаками как Великими Достижениями и на этом строят свою идентичность, как если бы охраняли какой-то Священный Грааль. Так что наш Провинциал становится автором "Старейшей Российской Пенкоснимательницы", где встречает Неуважай-Корыто (привет Гоголь!) и других великих литераторов, занятых важными вопросами распространения сусликов в некоторых южных губерниях и деталями биографии летописного Чурилки, который оказался совсем не Чурилкой, а европейским дворянином Чурилом. Почти каждая статья начинается с "Невозможно не сознаться" (что-то одно) и переходит к "невозможно не признаться" доказывая ровно обратное. Эта деятельность оказывается Провинциалу по плечу и он становится плодовитым автором Пенкоснимательницы. Это камень в огород Корша https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9A%...
и "С-Пбургских Ведомостей" https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A1%...
. Пенкосниматели ответили передовицами СПВедомостей и фельетонами Буренина https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%91%... - тот ещё тролль, успел поругать практически всех и умер уже при советской власти, прожив 85 лет. Салтыков и Буренин были знакомы лично. МЕСЩ о Буренине: "Негодяй Буренин....не воздержится от своих пакостей" (впрочем, о Буренине многие готовы были высказаться не совсем литературно). Буренин вместе с Сувориным как раз вели литературный раздел "Нового времени" https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9D%... , газеты в общем аполитичной, но скорее националистической. Буренин потом оставил о МЕСЩ довольно интересные воспоминания.
Итак, пройдя разные сферы СПб-жизни, Провинциал движется к вершине своей карьеры: Всемирному Конгрессу Статистиков. Тут некоторая ирония МЕСЩ над различными статистическими известиями. Доклад нашего Провинциала о движении Цивилизации в России посредством распространения кабаков заслужил овации ведущих мировых статистиков (хотя это были ряженые корнеты). Сцена несколько напомнила "Москва-Петушки", где они вели учёт производимых работ в литрах употреблённых спиртосодержащих жидкостей. Конгресс быстро доводит Провинциала до суда. Хотя суд тоже проходит в кабаке, а судьями оказываются те же переодетые корнеты. Психика провинциала даёт течь и ему начинают снится разные сны в которых он оказывается покойным миллионером и над его капиталами происходят судебные баталии.
В числе прочего, Провинциалу открываются видения бедующего:

Европа давно уже изменила лицо свое; одни мы, русские, остаемся по-прежнему незыблемы, счастливы и непреоборимы... В Европе, вследствие безначалия, давно есть нечего, а у нас, по-прежнему, всего в изобилии. Идя постепенно, мы дожили до того, что даже Верхотурье увидело гласный суд в стенах своих. Благо, Уральский хребет перейден, а там до Восточного океана — уж рукой подать!
Паспортов нет; на место их введены маленькие-маленькие карточки, которые, занимая в кармане втрое менее места против прежних неуклюжих листов, доставляют населению удобства неисчислимые. Разделения на военных и статских не существует; все одновременно — и статские и военные; сперва займутся статскими делами, то есть взысканием недоимок; потом сейчас же, вслед за тем, примутся за военные дела, выйдут на площадь, зачнут шагать, кружиться, потом опять шагать.
Последние главы-фельетоны МЕСЩ несколько скомкал, утомившись "Дневником...". Известно, что Провинциал оказывается в сумасшедшем доме, где встречает примерно тоже общество, что окружало его в СПб. Это закономерно: куда ещё деться из Столицы? На каторгу только....
В черновиках остались, но не была опубликована при жизни МЕСЩ незавершённая глава "В доме умалишённых", МЕСЩ как-то написал Некрасову, что уже не видит смысла продолжить Дневник. Мне кажется зря. Глава хорошая. Провинциал оказывается в компании несколько сумасшедших, но энергичных корнетов, которые не покидая сумасшедшего дома продолжают вести привычную жизнь: шпаги звон и звон бокала, любовь красавиц, Тайны мадридского двора, лавки колониальных товаров. В общшем такое бодрое д"артаньянство. Провинциал, по слабости своей воли, оказывается втянутым в корнетское бонвиванство, но по слабости сил, а главное неполной пустоголовости оказывается причислен к штатской сволочи и получает селёдкой по морде.

Итог. МЕСЩ писатель реактивного жанра, он в общем хорошо суммировал 10 лет реформ, но даже такая гибкая вещь как цикл, связанный единым сюжетом его утомлял. Иногда это сценки, диалоги, описания или чисто отвлечённые рассуждения Провинциала. Из-за этого конец произведения получается смазанным, у "Дневника" есть начало, но нет конца. МЕСЩ учёл это и начал свой следующий цикл "Благонамеренные речи", не связывая себя единым сюжетом.

[Trounin · Rating 2 out of 5]

Лучший способ заставить о себе говорить – плюнуть людям в душу. Неважно, как ты мыслишь на самом деле. Главное, добейся гневного отклика, чтобы у людей появилось стремление возмущаться твоим мнением, вплоть до желания тебя придушить. Ежели будешь действовать иначе, умасливать и обходить острые углы – никто и не задумается о твоей личности. Собственно, подобное поведение с древнейших времён служит на пользу всякому, кому нужна популярность. Будущие поколения, с той же пеной у рта, станут спорить о тобою совершённом, а многие и вовсе будут оправдывать. Что же, самобичевание у человечества не отнять. Вот и Салтыков задумал описать обыденность, на протяжении 1872 года публикуя в “Отечественных записках” “Дневник провинциала в Петербурге”.

(c) Trounin

[Natasha Belle · Rating 2 out of 5]

Значит так. Салтыков-Щедрин всё более вызывает у меня смешанные чувства. В целом это чувство «trying too hard to impress”. Мне нравятся его описания людей, их говорящие фамилии, перечисление должностей и обязательств, выпивание настоек в кабаках, поедание рябчиков в трактирах и прочее и прочее. Однако, стиль и в целом повествование этого произведения наводят на меня скуку, тоску и желание побыстрей закончить это произведение.

Начало, бесспорно, интересное: гулянья в Петербурге: лангусты, выпивка, театры и так далее. Выпил главный герой с теми, потом с другими, что, свойственно, логично для Петербурга. Однако, потом в повествовании начинается абсурд: делёж миллиона между родственниками, общество каких-то пенкоснимателей (которому отводится неприлично много времени) и многие многие другие моменты, которые мне, как читателю, совершенно не интересны. Увы.

[Max Kramer · Rating 4 out of 5]

Ничего не меняется