What do you think?
Rate this book
Поминки (Новая русская классика)
Герой романа, или книги-очерка, как называет ее сам Роман Сенчин, «Поминки» приезжает в дом родителей после смерти матери. Он пытается привести в порядок избушку, подновить забор, собирает ягоды клубники-виктории, которую сажал вместе с родителями, рыбачит в знакомых с юности местах — и вспоминает, вспоминает… Свое детство и погибшую младшую сестру, молодых родителей и их далеких предков, поселившихся в Сибири в начале XX века, переезд в Москву и возвращения, женитьбы и расставания, истории, рассказанные в его книгах, и еще не написанное...
"Надо довспоминать. Написать. Записать. Вырубить на бумаге, как вырубали на камне те безвестные, что жили три, пять тысяч лет назад…
"Надо довспоминать. Написать. Записать. Вырубить на бумаге, как вырубали на камне те безвестные, что жили три, пять тысяч лет назад…
324 pages, Kindle Edition
Published March 12, 2026
Ratings & Reviews
Friends & Following
Create a free account to discover what your friends think of this book!
Community Reviews
Displaying 1 - 2 of 2 reviews
September 12, 2026
I Confess
Yasnaya Polyana has announced its shortlist; Senchin is among the finalists, so it is a must-read. Roman Valeryevich is a unique phenomenon in Russian literature. A forerunner of Russian autofiction, he began cultivating this genre long before it went mainstream with Annie Ernaux’s Nobel Prize—though the genre’s accolades ultimately went to Oksana Vasyakina. Senchin’s prose is, in many ways, the Russian equivalent of *Hillbilly Elegy*, yet he is as far removed from J.D. Vance’s vice-presidency as you or I are. But with over thirty published books and numerous literary award nominations and wins to his name, he is hardly one to get lost in the sea of aspiring writers.
*Pominki* (The Wake) is a requiem for his parents, who died in 2020—the year of COVID. They passed away one after the other, both in advanced old age. "Seventy-nine is enough," his mother muses—half-questioning, half-affirming—during one of her final phone conversations with her son. They were cultured, educated, and gifted people—possessing talents worlds apart from the toil of tending a vegetable garden on Siberian soil that was stubbornly hostile to such cultivation. They were people who had relocated in their forties, losing both their social status and their accustomed standard of living. City dwellers turned into serfs, chained to the land by circumstances far stronger than iron shackles.
Her son—now well into middle age himself—comes to visit the empty house. He intends to decide what to do with the property and the land, to make a few repairs (an uninhabited village house falls into disrepair quickly), and to harvest and sell the ripe strawberries. There is no shame in this; labor has gone into the crop, and it is surely better to sell it than to let it go to waste, choked by weeds. He busies himself with household chores, reminisces about family history, feels melancholy, and reflects on life and what the future holds; seeing no light at the end of the tunnel, he attempts to reconcile the irreconcilable, only to arrive at the inevitable conclusion that one must go on living.
Senchin is a writer incapable of devising a plot or telling a story. He endlessly circles the same trivial themes. A chronicler of *ressentiment*, he has turned the "woe-is-me, the 90s wronged us" lament into a virtuoso art form. If you have read one Senchin book, you can be certain that the next—and the one after that—will offer more of the same: the same stories, told in almost the same words. He procrastinates and rapturously describes the fruits of his aimless web-surfing and link-hopping, as if anyone could possibly find that interesting.
He dazzles (primarily himself) with a Wikipedia-derived erudition on a multitude of subjects, despite lacking genuine competence in any of them. He unceremoniously drags friends and acquaintances into his books, trampling over them with the delicacy of a bull in a china shop—a living embodiment of Svistonov from Vaginov’s novel of the same name. Consequently, reading Senchin’s books feels like peeping through a keyhole: one feels awkward about doing it and can barely make out what is inside, yet there is a certain—not entirely seemly—allure to it.
It is not that I directly equate the author with his character, but the fact that he chose Tinyakov—the most socially ostracized figure of the Silver Age—as the subject of the biography that earned him a spot on the current *Big Book* shortlist speaks volumes: "All difference divides, while likeness seeks likeness" (Boethius, *The Consolation of Philosophy*). And while reading his book, you will find yourself thinking more than once: "What a jerk."
Yet Roman Senchin is the most articulate and consistent voice of the forced migrants who left the Soviet Union’s ethnic borderlands in the 1990s. Somehow, it turned out that the only ones speaking for these people—who contributed to the country’s population growth and a surge of vital energy—in contemporary Russian literature were Andrei Volos and Vladimir Medvedev, both virtually unknown to the reading public. One might also recall the outsider’s perspective in Evgeny Chizhov’s *Translation from the Literal*—but that is about it.
Only Senchin—with his unwavering message: "You don’t know what it’s like, and God forbid you ever find out. Don’t let it happen again!"—persistently hammers away at this single point, making himself the mouthpiece for the voiceless and his work a requiem for their lost dreams. For that, much will be forgiven him.
Я исповедуюсь
Ясная поляна объявила короткий список, Сенчин среди финалистов, значит надо читать. Роман Валерьевич явление в отечественной литературе уникальное. Предтеча российского автофикшена, начал возделывать его делянку задолго до того, как это стало мейнстримом с Нобелем Анни Эрно, а все жанровые лавры достались Оксане Васякиной. Сенчинская проза в немалой степени аналог "Элегии хиллбилли", однако от вице-президенства Джей ди Венса он далек примерно как вы и я. Но! Три с лишним десятка изданных книг, номинации и победы в литературных конкурсах - он не затеряется в море пишущих.
"Поминки" - реквием по родителям, умершим в ковидном двадцатом. Они ушли друг за другом, уже сильно пожилые: "79 лет - это достаточно," - полуспрашивает, полуутверждает в одном из последних телефонных разговоров с сыном мама. Интеллигентные, образованные, одаренные, с талантами, по диаметру отстоящими от возделывания огорода на неблагодарной к огородничеству сибирской земле. Переселенцы на пятом десятке с потерей статуса и привычного благосостояния. Горожане, ставшие крепостными на земле, к которой обстоятельства приковали, крепче цепей.
Уже сильно возрастной сын приезжает проведать опустевший дом, возможно решить. что делать с ним, с землей, что-то подправить в хозяйстве (нежилое деревенское быстро ветшает), собрать и продать созревшую клубнику - нисколько не стыдно, в это вложен труд и лучше ведь, чем если пропадет, задавленная сорняками. Возится по хозяйству, вспоминает семейную историю, грустит, размышляет о жизни и о том, как оно все дальше повернется, не видит просвета, пытается примирить непримиримое, приходит к неизбежному выводу, что надо дальше жить
Сенчин - литератор, не способный придумать сюжет и рассказать историю. Он бесконечно ходит по кругу одного и того же мелкотемья. Певец ресентимента, обратил нытье "как нас обидели 90-е" в виртуозное искусство. Если вы читали одну сенчинскую книгу, можете быть уверены, что в следующей и следующей за следующей будет то же самое - те же истории, рассказанные почти теми же словами. Он прокрастинирует и упоенно описывает результаты флуда с блужданием по перекрестным ссылкам сети, словно это может быть кому-то интересно.
Он поражает (главным образом самого себя) заимствованной у Вики эрудицией по множеству вопросов, не будучи реально компетентным ни в одной из областей. Он бесцеремонно тащит в свои книги ближних и дальних, проходясь по ним с деликатностью слона в посудной лавке - как живое воплощение Свистонова из одноименной вещи Вагинова. Оттого чтение сенчинских книг сродни подглядыванию в замочную скважину - неловко от себя и мало что разглядишь, но есть в этом некая, не вполне пристойная, притягательность.
И не то, чтобы я напрямую соотносила автора с персонажем, но выбор самого нерукопожатного автора Серебряного века, Тинякова героем биографии с которой Р.В. в шорте нынешней Большой книги, кое-что говорит о нем - "Всякое различие разъединяет, а подобие стремится к подобию" Боэций, "Утешение философией". И, читая его книгу, не раз и не два подумаешь: "Вот ты козел".
Но Роман Сенчин - самый внятный и последовательный голос вынужденных переселенцев девяностых с национальных окраин Союза. Как-то получилось, что от лица этих людей, обеспечивших стране прирост населения и пассионарный подъем, в современной российской литературе говорили только Андрей Волос и Владимир Медведев, оба практически неизвестные читающей публике. Можно еще вспомнить взгляд со стороны "Перевода с подстрочника" Евгения Чижова - но это, пожалуй, и все.
Лишь Сенчин, с неизменным: "Вы не знаете, каково это, и не приведи бог вам узнать. Не допустите повторения!" - упорно бьет в одну точку, сделав себя рупором лишенных голоса, а свое творчество поминками по их утраченным мечтам. За то ему многое простится.
Yasnaya Polyana has announced its shortlist; Senchin is among the finalists, so it is a must-read. Roman Valeryevich is a unique phenomenon in Russian literature. A forerunner of Russian autofiction, he began cultivating this genre long before it went mainstream with Annie Ernaux’s Nobel Prize—though the genre’s accolades ultimately went to Oksana Vasyakina. Senchin’s prose is, in many ways, the Russian equivalent of *Hillbilly Elegy*, yet he is as far removed from J.D. Vance’s vice-presidency as you or I are. But with over thirty published books and numerous literary award nominations and wins to his name, he is hardly one to get lost in the sea of aspiring writers.
*Pominki* (The Wake) is a requiem for his parents, who died in 2020—the year of COVID. They passed away one after the other, both in advanced old age. "Seventy-nine is enough," his mother muses—half-questioning, half-affirming—during one of her final phone conversations with her son. They were cultured, educated, and gifted people—possessing talents worlds apart from the toil of tending a vegetable garden on Siberian soil that was stubbornly hostile to such cultivation. They were people who had relocated in their forties, losing both their social status and their accustomed standard of living. City dwellers turned into serfs, chained to the land by circumstances far stronger than iron shackles.
Her son—now well into middle age himself—comes to visit the empty house. He intends to decide what to do with the property and the land, to make a few repairs (an uninhabited village house falls into disrepair quickly), and to harvest and sell the ripe strawberries. There is no shame in this; labor has gone into the crop, and it is surely better to sell it than to let it go to waste, choked by weeds. He busies himself with household chores, reminisces about family history, feels melancholy, and reflects on life and what the future holds; seeing no light at the end of the tunnel, he attempts to reconcile the irreconcilable, only to arrive at the inevitable conclusion that one must go on living.
Senchin is a writer incapable of devising a plot or telling a story. He endlessly circles the same trivial themes. A chronicler of *ressentiment*, he has turned the "woe-is-me, the 90s wronged us" lament into a virtuoso art form. If you have read one Senchin book, you can be certain that the next—and the one after that—will offer more of the same: the same stories, told in almost the same words. He procrastinates and rapturously describes the fruits of his aimless web-surfing and link-hopping, as if anyone could possibly find that interesting.
He dazzles (primarily himself) with a Wikipedia-derived erudition on a multitude of subjects, despite lacking genuine competence in any of them. He unceremoniously drags friends and acquaintances into his books, trampling over them with the delicacy of a bull in a china shop—a living embodiment of Svistonov from Vaginov’s novel of the same name. Consequently, reading Senchin’s books feels like peeping through a keyhole: one feels awkward about doing it and can barely make out what is inside, yet there is a certain—not entirely seemly—allure to it.
It is not that I directly equate the author with his character, but the fact that he chose Tinyakov—the most socially ostracized figure of the Silver Age—as the subject of the biography that earned him a spot on the current *Big Book* shortlist speaks volumes: "All difference divides, while likeness seeks likeness" (Boethius, *The Consolation of Philosophy*). And while reading his book, you will find yourself thinking more than once: "What a jerk."
Yet Roman Senchin is the most articulate and consistent voice of the forced migrants who left the Soviet Union’s ethnic borderlands in the 1990s. Somehow, it turned out that the only ones speaking for these people—who contributed to the country’s population growth and a surge of vital energy—in contemporary Russian literature were Andrei Volos and Vladimir Medvedev, both virtually unknown to the reading public. One might also recall the outsider’s perspective in Evgeny Chizhov’s *Translation from the Literal*—but that is about it.
Only Senchin—with his unwavering message: "You don’t know what it’s like, and God forbid you ever find out. Don’t let it happen again!"—persistently hammers away at this single point, making himself the mouthpiece for the voiceless and his work a requiem for their lost dreams. For that, much will be forgiven him.
Я исповедуюсь
Ясная поляна объявила короткий список, Сенчин среди финалистов, значит надо читать. Роман Валерьевич явление в отечественной литературе уникальное. Предтеча российского автофикшена, начал возделывать его делянку задолго до того, как это стало мейнстримом с Нобелем Анни Эрно, а все жанровые лавры достались Оксане Васякиной. Сенчинская проза в немалой степени аналог "Элегии хиллбилли", однако от вице-президенства Джей ди Венса он далек примерно как вы и я. Но! Три с лишним десятка изданных книг, номинации и победы в литературных конкурсах - он не затеряется в море пишущих.
"Поминки" - реквием по родителям, умершим в ковидном двадцатом. Они ушли друг за другом, уже сильно пожилые: "79 лет - это достаточно," - полуспрашивает, полуутверждает в одном из последних телефонных разговоров с сыном мама. Интеллигентные, образованные, одаренные, с талантами, по диаметру отстоящими от возделывания огорода на неблагодарной к огородничеству сибирской земле. Переселенцы на пятом десятке с потерей статуса и привычного благосостояния. Горожане, ставшие крепостными на земле, к которой обстоятельства приковали, крепче цепей.
Уже сильно возрастной сын приезжает проведать опустевший дом, возможно решить. что делать с ним, с землей, что-то подправить в хозяйстве (нежилое деревенское быстро ветшает), собрать и продать созревшую клубнику - нисколько не стыдно, в это вложен труд и лучше ведь, чем если пропадет, задавленная сорняками. Возится по хозяйству, вспоминает семейную историю, грустит, размышляет о жизни и о том, как оно все дальше повернется, не видит просвета, пытается примирить непримиримое, приходит к неизбежному выводу, что надо дальше жить
Сенчин - литератор, не способный придумать сюжет и рассказать историю. Он бесконечно ходит по кругу одного и того же мелкотемья. Певец ресентимента, обратил нытье "как нас обидели 90-е" в виртуозное искусство. Если вы читали одну сенчинскую книгу, можете быть уверены, что в следующей и следующей за следующей будет то же самое - те же истории, рассказанные почти теми же словами. Он прокрастинирует и упоенно описывает результаты флуда с блужданием по перекрестным ссылкам сети, словно это может быть кому-то интересно.
Он поражает (главным образом самого себя) заимствованной у Вики эрудицией по множеству вопросов, не будучи реально компетентным ни в одной из областей. Он бесцеремонно тащит в свои книги ближних и дальних, проходясь по ним с деликатностью слона в посудной лавке - как живое воплощение Свистонова из одноименной вещи Вагинова. Оттого чтение сенчинских книг сродни подглядыванию в замочную скважину - неловко от себя и мало что разглядишь, но есть в этом некая, не вполне пристойная, притягательность.
И не то, чтобы я напрямую соотносила автора с персонажем, но выбор самого нерукопожатного автора Серебряного века, Тинякова героем биографии с которой Р.В. в шорте нынешней Большой книги, кое-что говорит о нем - "Всякое различие разъединяет, а подобие стремится к подобию" Боэций, "Утешение философией". И, читая его книгу, не раз и не два подумаешь: "Вот ты козел".
Но Роман Сенчин - самый внятный и последовательный голос вынужденных переселенцев девяностых с национальных окраин Союза. Как-то получилось, что от лица этих людей, обеспечивших стране прирост населения и пассионарный подъем, в современной российской литературе говорили только Андрей Волос и Владимир Медведев, оба практически неизвестные читающей публике. Можно еще вспомнить взгляд со стороны "Перевода с подстрочника" Евгения Чижова - но это, пожалуй, и все.
Лишь Сенчин, с неизменным: "Вы не знаете, каково это, и не приведи бог вам узнать. Не допустите повторения!" - упорно бьет в одну точку, сделав себя рупором лишенных голоса, а свое творчество поминками по их утраченным мечтам. За то ему многое простится.
May 1, 2026
Графомания, но душевно
Displaying 1 - 2 of 2 reviews