What do you think?
Rate this book
Царствие мне небесное
Молодая писательница Вера хоронит бабушек, которые заменяли ей родителей. Она часто задумывается о разводе, но не решается на перемены, пока ей не ставят диагноз «злокачественная опухоль легких». Вера не знает, каким будет исход операции и сможет ли увидеть, как растет ее маленький сын, но решает бороться до последнего.
256 pages, Hardcover
Published March 20, 2026
Ratings & Reviews
Friends & Following
Create a free account to discover what your friends think of this book!
Community Reviews
Displaying 1 - 24 of 24 reviews
April 23, 2026
Стандартный ответ на вопрос: "Кого ждешь в этом году?" среди книжников: "Того-то, того-то и, конечно, Веру." Фамилия не уточняется, Вера у нас одна. Она вспыхнула на литературном небосклоне "Павлом Чжаном и прочими речными тварями" в 2021, после был "Сезон отравленных плодов", который, кажется, прочли вообще все. А "Семь способов засолки душ" мы послушали, прежде чтения глазами, потому что, как самое топовое, роман вышел вышел сначала аудиосериалом. И вот, "Царствие мне небесное".
Автобиографическая проза, переплетенная с эссеистикой. Именно автобиографическая, Вера Богданова ломает колею успевшего стать привычным автофикшена, предполагающего определенную часть вымысла, с непременным "пожалейте меня". Хотя это и не история успешного успеха, которой можно было бы ожидать от такой писательницы: молодой, победительно красивой, фото- и телегеничной, ведущей себя с королевским достоинством, иконы стиля ("родилась с серебряной ложкой во рту", - думаешь). Нет, это сухая, трезвая, не по-богдановски отстраненная проза. Без надрыва и всхипов о вещах, способных настроить на элегический лад селфпити куда более внешне крепких рассказчиков.
О девочке, чьи родители так заняты своими непростыми отношениями и взаимными разборками, что едва замечают как дочь стала жить у бабушки. О заботе и любви в этой новой нуклеарной семье: бабушка Клементина, бабушка Анна, маленькая Вера, но и о вечной нехватке денег, и отношении к себе, как заслуживающей такой скудости. И вот 30, она встречает юбилей в госпитале - пневмония. После диагностируют карциному легкого. Умерла любимая бабушка: всю жизнь проработала врачом, а в старости, с невыносимыми болями, не вызвала скорую - после первой госпитализации в мытищенской больнице, где положили в коридоре на сквозняках и кололи глюкозу, решила, что лучше отлежится дома. Вера в инфекционке с трехлетним сыном - подозрение на менингит, а из морга обрывают телефон, чтобы забрали тело, И муж, она недавно узнала, изменяет, вообще он хороший человек, и отец хороший, но жизнь с ним давно стала похожа на жевание картона. А над всем этим диагноз.
Когда об этой книге станут говорить, обсуждать ее на книжных клубах (резонансность имманентное свойство богдановской прозы), то говорить будут, в первую очередь, как об истории борьбы с раком и победы над болезнью. Однако, в куда большей степени, это об опыте жизни, опаленной диагнозом, под дамокловым мечом возможного возвращения. И, хотя единственное непреложное знание каждого живущего - что
жизнь рано или поздно закончится, все же хочется, чтобы позже. Чтобы вся она, отпущенная тебе, была яркой, всклянь наполненной событиями, красивыми вещами, активностью. Чтобы не жить по остаточному принципу, давясь черствой коркой и считая, что ты лишь этого достойна.
Принятая в отношении рака практика умолчания: не видеть,не слышать и знать ничего не хотеть, стигматизированность темы, приводит к опасному незнанию. Вера поднимает эту тему в публичном поле, вслед за одной из лучших наших переводчиц с тем же печальным опытом, Шаши Мартыновой. Серьезный пример гражданского мужества в обществе значительно редуцированной гражданственности.
Удивительно, но эссеистика о дачной жизни в средней полосе России, казалось бы, мало имеющая отношения к прозе горожанки, вплетена в роман органично. Исподволь подводя к выводу: дано тебе тело, и как твоя земля, как дом, оно нуждается в осознанном отношении. Заботься о нем. Живи.
Издательство «Альпина.Проза»
Автобиографическая проза, переплетенная с эссеистикой. Именно автобиографическая, Вера Богданова ломает колею успевшего стать привычным автофикшена, предполагающего определенную часть вымысла, с непременным "пожалейте меня". Хотя это и не история успешного успеха, которой можно было бы ожидать от такой писательницы: молодой, победительно красивой, фото- и телегеничной, ведущей себя с королевским достоинством, иконы стиля ("родилась с серебряной ложкой во рту", - думаешь). Нет, это сухая, трезвая, не по-богдановски отстраненная проза. Без надрыва и всхипов о вещах, способных настроить на элегический лад селфпити куда более внешне крепких рассказчиков.
О девочке, чьи родители так заняты своими непростыми отношениями и взаимными разборками, что едва замечают как дочь стала жить у бабушки. О заботе и любви в этой новой нуклеарной семье: бабушка Клементина, бабушка Анна, маленькая Вера, но и о вечной нехватке денег, и отношении к себе, как заслуживающей такой скудости. И вот 30, она встречает юбилей в госпитале - пневмония. После диагностируют карциному легкого. Умерла любимая бабушка: всю жизнь проработала врачом, а в старости, с невыносимыми болями, не вызвала скорую - после первой госпитализации в мытищенской больнице, где положили в коридоре на сквозняках и кололи глюкозу, решила, что лучше отлежится дома. Вера в инфекционке с трехлетним сыном - подозрение на менингит, а из морга обрывают телефон, чтобы забрали тело, И муж, она недавно узнала, изменяет, вообще он хороший человек, и отец хороший, но жизнь с ним давно стала похожа на жевание картона. А над всем этим диагноз.
Когда об этой книге станут говорить, обсуждать ее на книжных клубах (резонансность имманентное свойство богдановской прозы), то говорить будут, в первую очередь, как об истории борьбы с раком и победы над болезнью. Однако, в куда большей степени, это об опыте жизни, опаленной диагнозом, под дамокловым мечом возможного возвращения. И, хотя единственное непреложное знание каждого живущего - что
жизнь рано или поздно закончится, все же хочется, чтобы позже. Чтобы вся она, отпущенная тебе, была яркой, всклянь наполненной событиями, красивыми вещами, активностью. Чтобы не жить по остаточному принципу, давясь черствой коркой и считая, что ты лишь этого достойна.
Принятая в отношении рака практика умолчания: не видеть,не слышать и знать ничего не хотеть, стигматизированность темы, приводит к опасному незнанию. Вера поднимает эту тему в публичном поле, вслед за одной из лучших наших переводчиц с тем же печальным опытом, Шаши Мартыновой. Серьезный пример гражданского мужества в обществе значительно редуцированной гражданственности.
Удивительно, но эссеистика о дачной жизни в средней полосе России, казалось бы, мало имеющая отношения к прозе горожанки, вплетена в роман органично. Исподволь подводя к выводу: дано тебе тело, и как твоя земля, как дом, оно нуждается в осознанном отношении. Заботься о нем. Живи.
Издательство «Альпина.Проза»
July 11, 2026
Для меня пазлы, которые должны были сложиться и сформировать важный посыл о желании жить, как будто совсем не сложились.
Не опровергая важность прожитого опыта и описания такого опыта для широкой публики читателей, и как человек, чья семья сталкивалась с диагнозами из описываемых категорий, к сожалению, признаю, что книга меня не тронула. По крайней мере, в той степени, в которой я этого ожидала.
Не опровергая важность прожитого опыта и описания такого опыта для широкой публики читателей, и как человек, чья семья сталкивалась с диагнозами из описываемых категорий, к сожалению, признаю, что книга меня не тронула. По крайней мере, в той степени, в которой я этого ожидала.
April 5, 2026
Прочитала за вечер. Спасибо Вере Богдановой за ее прозу. Во многом релевантна, и почему-то придает надежды, хотя от описанного хочется обнять самого себя и плакать. Да, вот такое противоречие.
July 2, 2026
Царствие без катарсиса
Вера Богданова к 2026 году — фигура известная: финалист «Большой книги», «Национального бестселлера» и «Лицея», лауреат Московской Арт Премии. Критики называют ее голосом тридцатилетних женщин — жесткий, ориентированный на социальные проблемы. Вера Богданова пишет о домашнем насилии, травме поколений, созависимости. «Царствие мне небесное» ломает это мнение не темой, а жанром. Она заявила текст как автофикшен, где голос автора звучит искренне, без вымысла.
Критики и читатели приняли книгу восторженно, восхищались оптимизмом и катарсисом финала («без слез не получится», «заражает жаждой жизни»), сравнивали по интонации с «Исход(ами)» Барнса, где он писал о собственной онкологии. Но самоирония британца держит дистанцию между автором и материалом до последней страницы. У Богдановой в названии тоже звучит заявка на иронию, однако «Царствие мне небесное» местами соскальзывает в прямое проговаривание боли без той защитной иронии, которую само же заявило. Это не претензия, но констатация факта.
Мне нравится, как пишет Богданова — плотные фразы, выверенные образы. Но не нравится, что именно пишет, как использует тему, какие задачи решает. Под обложкой исповедальная история с небольшими дозами иронии. Постараюсь отделить исполнение от эффекта текста на читателя, иначе оценка неминуемо скатывается на комплимент или претензию к чему-либо одному. Пишу не о том, «хороша ли книга», но почему конкретно у меня не было катарсиса там, где он произошел у остальных.
Первое впечатление — это вспомогательная работа, которая объясняет предыдущие романы Богдановой. Ожидание: новый роман в жанре автофикшен. Реальность: гибрид истории болезни, личного дневника, пейзажной прозы. Все сшито вместе, но не сливается в единый поток. И мне показалось, что личное так до конца и не трансформировалось в форму автофикшен.
Историю болезни, личный дневник и природу можно и нужно совмещать, но переходы между ними предполагают некую логику, а не грубую склейку. Шов виден буквально на границе двух соседних предложений. Врач вручает героине конверт с заключением — бытовой жест без единой эмоциональной реакции: «Вам нужно поговорить с лечащим врачом». И сразу за этим вклиниваются пространные цитаты из протокола без перевода или комментария: «за исключением субплеврального безвоздушного тяжа, распространяющегося от корня к периферии». Дальше полноценное медицинское заключение выделено шрифтом. Между ним и действием героини нет пауз, реакции и хотя бы минимального перевода. Для большинства немедиков непонятно, что с этим делать героине. Вернее, понятно, что идти к врачу. Но зачем? Вопрос повисает в пустоте.
Подобные режимы не создают сквозную структуру романа. В автофикшене тоже должно остаться главное: герой сталкивается с чем-то (конфликт), проходит через него, изменяется. Структура помогает увидеть это движение. Конфликт у Богдановой есть — болезнь, распад брака. Проблема в том, что он не развивается. Нам его скорее показывают на разных временных отрезках. В диагнозе, операции, ремиссии нет нарастающего давления, это лишь карусель состояний. Потому и финальные изменения остаются за скобками. Героиня не стала другой, автор это описал. Отсюда ощущение состыкованных фрагментов. Это можно оценить и как недостаток, и как достоинство, но точно противоречит жанровому обещанию.
Я искала пример, где медицинская или природная вставка усиливала бы смысл, но мне ее найти так и не удалось. Возможно, дело в моем неразвитом вкусе. Возможно, в том, что такого примера в тексте просто нет. Один из стыков книги устроен так. Глава заканчивается описанием компьютерной томографии. Тут же начинается новая глава: прогулка по дачным местам. Естественно ожидать, что переход работает на контраст тревоги и покоя. Но дачная глава не возвращает нас к болезни, а перетекает в рассказ о судьбе бабушки, в детские воспоминания. Линия продолжается в следующей главе тоже. Затем — новый обрыв, где без всякой связи с предыдущим фрагментом автор оказывается на приеме у пульмонолога. Перед нами не монтаж, а хроника, разбитая на главы без внутренней аргументации. Сколько бы стыков я ни проверяла, ни один не работал как соединение смыслов.
Оказалось, композиция построена не на смысле, а на памяти автора. Потому и нет ощущения, что роман движется вперед. Как нет катарсиса. Эмоционального материала в книге в избытке, но монтаж не дает расти его давлению.
Как медик и как читатель я вижу в тексте разные, иногда не совпадающие вещи. Болезнь — очереди, ожидание квоты, госпитализация, разговоры со специалистом и шаблонные фразы — знаю и со стороны врача, и со стороны пациента. Избитая тема. Я слышала эти истории много раз. Слова одни и те же, пациенты разные. Но это моя позиция. Для читателя без такого опыта роман может оказаться первым и единственным столкновением с тем, как выглядит госпитализация изнутри. Это может оказаться для другого человека важным.
Есть несомненная ценность в книге. Врачи редко думают, как видят процесс больные и их родственники. Как ждут результатов, стыдятся болезни. Как теряются родственники. Университет такому не учит, для этого нужно «Царствие мне небесное».
Что меня по-настоящему озаботило, так это вставки медицинской документации и профессиональной литературы. Вопрос не к качеству медицинского обзора, с ним все понятно. Например, в тексте приведена цитата из протокола, а затем заключение КТ. Они поданы без перевода на обычный человеческий язык и все еще встроены в голос героини. Читатель может домыслить что угодно — от смертельного диагноза до случайной находки, артефакта. В тексте нет инструмента, чтобы посторонний человек понял суть проблемы. Видимо, Богданова создавала эффект объективности. И для обывателя это смотрится авторитетно.
Видимость профессиональной точности Богданова сама же и разрушает. Так, в одном месте героиня с протокольной дотошностью воспроизводит медицинский документ, а в другом путает эндопротез сустава с имплантом, смешивая два разных медицинских понятия там, где точность как раз имела бы значение. Это не стилистическая деталь, это симптом: документальность здесь работает выборочно и только в тех местах, где автор дословно копирует чужой текст, где формулировки заимствовали у специалиста.
У меня появился еще один вопрос. Эффект выписок из истории болезни неоспорим: это по-настоящему ее данные, ее диагноз, ее тело. Но куда мне деть ощущение эксгибиционизма, которое вызывает текст. Право автора выбрать степень собственной уязвимости. Вопрос в том, насколько это работает. Как человека, пережившего одну из описанных ситуаций, меня книга не зацепила, появилось ощущение «как хорошо, что это все не со мной».
Вера Богданова заявляет в книге одиночество на трех уровнях — в семье, в болезни, в природе. Попробую разобраться, работают ли эти линии как единая идея. Семья и болезнь пересекаются буквально: действия мужа во время болезни ребенка и перед госпитализацией автора. Опухоль действительно обнажила одиночество внутри семьи, сделало его более видимым. История повторяется в воспоминаниях о бабушке, которая при сильных болях так и не вызвала скорую, хотя всю жизнь проработала врачом. Это одиночество в болезни — тень будущего героини. Линия природы устроена иначе. Нигде не сказано «я на даче одна». «Деревенские» главы либо созерцательны (топография участка, яблоня, у которой можно потрогать ветви), либо уводят в прошлое — к бабушкам, к неразделенному по-настоящему с кем-то детству. Хотя косвенно понятно, что рядом были люди. Если семья и болезнь пересекаются в отдельных сценах, то природа остается полностью изолированной. Мотив одиночества из-за этого разваливается. Плюс мешает фрагментарность изложения.
Личный материал вошел в книгу в исходном виде, в значительной степени остался документом, но не литературой. Но одно дело сохранить честность свидетельств, и совсем другое не структурировать композицию. Гибридность — не прием, а недоработка, хотя мастерство исполнения остается на высоком уровне. Богданова проживает это, но так и не пересобирает в литературную форму автофикшена.
Не в сюжете ценность романа для читателя, знакомого с прежними работами Богдановой. «Царствие мне небесное» задним числом объясняет ранние вещи. До него горечь читалась как внешний взгляд на чужую боль. После нового романа это тексты пережившего детство с поглощенными своими отношениями родителями, с принятием скудости бытия, одиночества в семье, болезни. Горечь и одиночество прежних книг оказались не литературным приемом, но продолжением личного опыта.
«Царствие мне небесное» создает новую проблему. Впервые открывший Богданову читатель не получит нужного эффекта. Он увидит фрагментированный текст о семье, болезни, даче и не найдет ключа. Потому что не знает, где существует та самая дверь. Роман нужен тем, кто уже читал ее.
Итак, зачем же эта книга написана? Богданова в одном из интервью сказала, что хотела книгу с хорошим исходом. Увы, хэппи энд не случился. Да, героиня выжила, наступила ремиссия. Но ощущения завершенности нет. К финалу героиня не стала другой. Мы лишь узнали, какой она была все это время. Книга для меня оказалась актом самофиксации, попыткой проговорить болезнь для читателя или создать черновик на будущее. Самофиксация удалась, она объясняет композицию, нерасшифрованную документальность и отсутствие трансформации героя. Попытка проговорить болезнь получилась сомнительной. О черновике сказать ничего не могу.
Как у врача, финал вызвал новые вопросы. В тексте упоминается опухоль паращитовидной железы и генетический дефект MEN1. Эта существенная деталь, видимо, ускользает от читателя без медицинского образования.
Нейроэндокринные опухоли, о которых идет речь при синдроме MEN1, это не единичное новообразование, но система. Эндокринные железы (паращитовидные железы, поджелудочная железа, гипофиз, реже надпочечники) на протяжении всей жизни носителя мутации выдают множественные опухоли. Клинически это значит, что после успешной операции на легком, что формально Богданова оценивает как «хороший исход», она должна оставаться под постоянным наблюдением с регулярными оценками деятельности всех эндокринных желез. Потому что риск новой опухоли растет с каждым днем. MEN1 не изменить. Поэтому упоминание этого синдрома в тексте — деталь с непропорционально большим весом по отношению к тому месту, которое ему отведено. Крошечный факт меняет финал, который никогда не может быть хорошим. И катарсис при таком варианте не предусмотрен.
Однозначно оценить книгу невозможно. Чтобы остаться честной, пишу о трех слоях моей оценки. «Царствие мне небесное» — роман слабый. Трансформации героя, которая обычно и делает текст романом, а не перечнем событий, здесь не происходит. Как документ книга значима. Взгляд со стороны пациента изложен без прикрас и без адаптации. Книга объясняет предыдущее творчество Богдановой, горечь и боль. После «Царствия» видно, что ее проза — письма пережившего.
Заголовок «Царствие мне небесное» обещал примирить с диагнозом в стиле, близком к самоиронии Барнса. Текст дистанцию не удержал: ирония быстро исчезла. Заявленный «хороший исход» содержит внутри себя генетический синдром, обрекающий на жизнь под дамокловым мечом опухоли без хэппи энда. Книга больше объясняет автора, чем работает как самостоятельное произведение.
Мой вывод расходится с тем, как роман приняли критики и читатели. У нас разные критерии. Текст дает ощущение прожитого вместе с героиней, о чем свидетельствуют десятки растроганных отзывов. Я же смотрю иначе. «Царствие мне небесное» становится ценной там, где перестает притворяться романом. Читать ли ее? Обязательно, но после «Сезона отравленных плодов» или «Павла Чжана и других речных тварей».
Вера Богданова к 2026 году — фигура известная: финалист «Большой книги», «Национального бестселлера» и «Лицея», лауреат Московской Арт Премии. Критики называют ее голосом тридцатилетних женщин — жесткий, ориентированный на социальные проблемы. Вера Богданова пишет о домашнем насилии, травме поколений, созависимости. «Царствие мне небесное» ломает это мнение не темой, а жанром. Она заявила текст как автофикшен, где голос автора звучит искренне, без вымысла.
Критики и читатели приняли книгу восторженно, восхищались оптимизмом и катарсисом финала («без слез не получится», «заражает жаждой жизни»), сравнивали по интонации с «Исход(ами)» Барнса, где он писал о собственной онкологии. Но самоирония британца держит дистанцию между автором и материалом до последней страницы. У Богдановой в названии тоже звучит заявка на иронию, однако «Царствие мне небесное» местами соскальзывает в прямое проговаривание боли без той защитной иронии, которую само же заявило. Это не претензия, но констатация факта.
Мне нравится, как пишет Богданова — плотные фразы, выверенные образы. Но не нравится, что именно пишет, как использует тему, какие задачи решает. Под обложкой исповедальная история с небольшими дозами иронии. Постараюсь отделить исполнение от эффекта текста на читателя, иначе оценка неминуемо скатывается на комплимент или претензию к чему-либо одному. Пишу не о том, «хороша ли книга», но почему конкретно у меня не было катарсиса там, где он произошел у остальных.
Первое впечатление — это вспомогательная работа, которая объясняет предыдущие романы Богдановой. Ожидание: новый роман в жанре автофикшен. Реальность: гибрид истории болезни, личного дневника, пейзажной прозы. Все сшито вместе, но не сливается в единый поток. И мне показалось, что личное так до конца и не трансформировалось в форму автофикшен.
Историю болезни, личный дневник и природу можно и нужно совмещать, но переходы между ними предполагают некую логику, а не грубую склейку. Шов виден буквально на границе двух соседних предложений. Врач вручает героине конверт с заключением — бытовой жест без единой эмоциональной реакции: «Вам нужно поговорить с лечащим врачом». И сразу за этим вклиниваются пространные цитаты из протокола без перевода или комментария: «за исключением субплеврального безвоздушного тяжа, распространяющегося от корня к периферии». Дальше полноценное медицинское заключение выделено шрифтом. Между ним и действием героини нет пауз, реакции и хотя бы минимального перевода. Для большинства немедиков непонятно, что с этим делать героине. Вернее, понятно, что идти к врачу. Но зачем? Вопрос повисает в пустоте.
Подобные режимы не создают сквозную структуру романа. В автофикшене тоже должно остаться главное: герой сталкивается с чем-то (конфликт), проходит через него, изменяется. Структура помогает увидеть это движение. Конфликт у Богдановой есть — болезнь, распад брака. Проблема в том, что он не развивается. Нам его скорее показывают на разных временных отрезках. В диагнозе, операции, ремиссии нет нарастающего давления, это лишь карусель состояний. Потому и финальные изменения остаются за скобками. Героиня не стала другой, автор это описал. Отсюда ощущение состыкованных фрагментов. Это можно оценить и как недостаток, и как достоинство, но точно противоречит жанровому обещанию.
Я искала пример, где медицинская или природная вставка усиливала бы смысл, но мне ее найти так и не удалось. Возможно, дело в моем неразвитом вкусе. Возможно, в том, что такого примера в тексте просто нет. Один из стыков книги устроен так. Глава заканчивается описанием компьютерной томографии. Тут же начинается новая глава: прогулка по дачным местам. Естественно ожидать, что переход работает на контраст тревоги и покоя. Но дачная глава не возвращает нас к болезни, а перетекает в рассказ о судьбе бабушки, в детские воспоминания. Линия продолжается в следующей главе тоже. Затем — новый обрыв, где без всякой связи с предыдущим фрагментом автор оказывается на приеме у пульмонолога. Перед нами не монтаж, а хроника, разбитая на главы без внутренней аргументации. Сколько бы стыков я ни проверяла, ни один не работал как соединение смыслов.
Оказалось, композиция построена не на смысле, а на памяти автора. Потому и нет ощущения, что роман движется вперед. Как нет катарсиса. Эмоционального материала в книге в избытке, но монтаж не дает расти его давлению.
Как медик и как читатель я вижу в тексте разные, иногда не совпадающие вещи. Болезнь — очереди, ожидание квоты, госпитализация, разговоры со специалистом и шаблонные фразы — знаю и со стороны врача, и со стороны пациента. Избитая тема. Я слышала эти истории много раз. Слова одни и те же, пациенты разные. Но это моя позиция. Для читателя без такого опыта роман может оказаться первым и единственным столкновением с тем, как выглядит госпитализация изнутри. Это может оказаться для другого человека важным.
Есть несомненная ценность в книге. Врачи редко думают, как видят процесс больные и их родственники. Как ждут результатов, стыдятся болезни. Как теряются родственники. Университет такому не учит, для этого нужно «Царствие мне небесное».
Что меня по-настоящему озаботило, так это вставки медицинской документации и профессиональной литературы. Вопрос не к качеству медицинского обзора, с ним все понятно. Например, в тексте приведена цитата из протокола, а затем заключение КТ. Они поданы без перевода на обычный человеческий язык и все еще встроены в голос героини. Читатель может домыслить что угодно — от смертельного диагноза до случайной находки, артефакта. В тексте нет инструмента, чтобы посторонний человек понял суть проблемы. Видимо, Богданова создавала эффект объективности. И для обывателя это смотрится авторитетно.
Видимость профессиональной точности Богданова сама же и разрушает. Так, в одном месте героиня с протокольной дотошностью воспроизводит медицинский документ, а в другом путает эндопротез сустава с имплантом, смешивая два разных медицинских понятия там, где точность как раз имела бы значение. Это не стилистическая деталь, это симптом: документальность здесь работает выборочно и только в тех местах, где автор дословно копирует чужой текст, где формулировки заимствовали у специалиста.
У меня появился еще один вопрос. Эффект выписок из истории болезни неоспорим: это по-настоящему ее данные, ее диагноз, ее тело. Но куда мне деть ощущение эксгибиционизма, которое вызывает текст. Право автора выбрать степень собственной уязвимости. Вопрос в том, насколько это работает. Как человека, пережившего одну из описанных ситуаций, меня книга не зацепила, появилось ощущение «как хорошо, что это все не со мной».
Вера Богданова заявляет в книге одиночество на трех уровнях — в семье, в болезни, в природе. Попробую разобраться, работают ли эти линии как единая идея. Семья и болезнь пересекаются буквально: действия мужа во время болезни ребенка и перед госпитализацией автора. Опухоль действительно обнажила одиночество внутри семьи, сделало его более видимым. История повторяется в воспоминаниях о бабушке, которая при сильных болях так и не вызвала скорую, хотя всю жизнь проработала врачом. Это одиночество в болезни — тень будущего героини. Линия природы устроена иначе. Нигде не сказано «я на даче одна». «Деревенские» главы либо созерцательны (топография участка, яблоня, у которой можно потрогать ветви), либо уводят в прошлое — к бабушкам, к неразделенному по-настоящему с кем-то детству. Хотя косвенно понятно, что рядом были люди. Если семья и болезнь пересекаются в отдельных сценах, то природа остается полностью изолированной. Мотив одиночества из-за этого разваливается. Плюс мешает фрагментарность изложения.
Личный материал вошел в книгу в исходном виде, в значительной степени остался документом, но не литературой. Но одно дело сохранить честность свидетельств, и совсем другое не структурировать композицию. Гибридность — не прием, а недоработка, хотя мастерство исполнения остается на высоком уровне. Богданова проживает это, но так и не пересобирает в литературную форму автофикшена.
Не в сюжете ценность романа для читателя, знакомого с прежними работами Богдановой. «Царствие мне небесное» задним числом объясняет ранние вещи. До него горечь читалась как внешний взгляд на чужую боль. После нового романа это тексты пережившего детство с поглощенными своими отношениями родителями, с принятием скудости бытия, одиночества в семье, болезни. Горечь и одиночество прежних книг оказались не литературным приемом, но продолжением личного опыта.
«Царствие мне небесное» создает новую проблему. Впервые открывший Богданову читатель не получит нужного эффекта. Он увидит фрагментированный текст о семье, болезни, даче и не найдет ключа. Потому что не знает, где существует та самая дверь. Роман нужен тем, кто уже читал ее.
Итак, зачем же эта книга написана? Богданова в одном из интервью сказала, что хотела книгу с хорошим исходом. Увы, хэппи энд не случился. Да, героиня выжила, наступила ремиссия. Но ощущения завершенности нет. К финалу героиня не стала другой. Мы лишь узнали, какой она была все это время. Книга для меня оказалась актом самофиксации, попыткой проговорить болезнь для читателя или создать черновик на будущее. Самофиксация удалась, она объясняет композицию, нерасшифрованную документальность и отсутствие трансформации героя. Попытка проговорить болезнь получилась сомнительной. О черновике сказать ничего не могу.
Как у врача, финал вызвал новые вопросы. В тексте упоминается опухоль паращитовидной железы и генетический дефект MEN1. Эта существенная деталь, видимо, ускользает от читателя без медицинского образования.
Нейроэндокринные опухоли, о которых идет речь при синдроме MEN1, это не единичное новообразование, но система. Эндокринные железы (паращитовидные железы, поджелудочная железа, гипофиз, реже надпочечники) на протяжении всей жизни носителя мутации выдают множественные опухоли. Клинически это значит, что после успешной операции на легком, что формально Богданова оценивает как «хороший исход», она должна оставаться под постоянным наблюдением с регулярными оценками деятельности всех эндокринных желез. Потому что риск новой опухоли растет с каждым днем. MEN1 не изменить. Поэтому упоминание этого синдрома в тексте — деталь с непропорционально большим весом по отношению к тому месту, которое ему отведено. Крошечный факт меняет финал, который никогда не может быть хорошим. И катарсис при таком варианте не предусмотрен.
Однозначно оценить книгу невозможно. Чтобы остаться честной, пишу о трех слоях моей оценки. «Царствие мне небесное» — роман слабый. Трансформации героя, которая обычно и делает текст романом, а не перечнем событий, здесь не происходит. Как документ книга значима. Взгляд со стороны пациента изложен без прикрас и без адаптации. Книга объясняет предыдущее творчество Богдановой, горечь и боль. После «Царствия» видно, что ее проза — письма пережившего.
Заголовок «Царствие мне небесное» обещал примирить с диагнозом в стиле, близком к самоиронии Барнса. Текст дистанцию не удержал: ирония быстро исчезла. Заявленный «хороший исход» содержит внутри себя генетический синдром, обрекающий на жизнь под дамокловым мечом опухоли без хэппи энда. Книга больше объясняет автора, чем работает как самостоятельное произведение.
Мой вывод расходится с тем, как роман приняли критики и читатели. У нас разные критерии. Текст дает ощущение прожитого вместе с героиней, о чем свидетельствуют десятки растроганных отзывов. Я же смотрю иначе. «Царствие мне небесное» становится ценной там, где перестает притворяться романом. Читать ли ее? Обязательно, но после «Сезона отравленных плодов» или «Павла Чжана и других речных тварей».
May 7, 2026
Прочитала за Сапсан СПб-МСК: о раке, бабушках, смерти, разводе и даче.
Как жалко нас миллениалов.
Как жалко нас миллениалов.
September 20, 2026
Зачем я со своей канцерофобией полезла читать эту книгу…
September 9, 2026
it touches everything in your soul
October 12, 2026
честно, кратко, больно, светло
Любопытно, что выход этого автофикшна Богдановой, в котором перенесенная болезнь дает ей новую призму на собственную жизнь, совпал с тем, что в литературных кругах вокруг меня начали говорить о том, что этот жанр уже изжил себя. Я видела разные мнения: от «сколько можно читать про чужие страдания и рефлексию в мире, где своих страданий и рефлексии предостаточно» до «оценивать чужую боль и опыт сложно с точки зрения литературы. Вот оценю я плохо и буду чувствовать себя тоже плохо». Одна часть внутри меня негодовала, хотелось везде воскликнуть: «я! Я — та самая целевая аудитория не только автофикшна, но и конкретно этой книги!», а другая же часть задумалась о том, что избегание темы болезней в подобной литературе очень напоминает мне избегание этих тем в жизни. Например, людям часто неловко узнавать, что я пережила онкологию, и я их за это не виню — у меня самой долгое время не было слов.
И поэтому я так ждала эту книгу, так внутренне к ней тянулась, потому что верила, что Богданова слова нашла. И я не разочаровалась.
Вера пишет о любви к бабушкам и об их потере. В их смерти вплетается её отчаяние и боль, с них начинаются её сомнения в том, что она там, где хочет быть. И вот она возвращается в свой сад, в котором поколения её семьи сажали яблони и обещали построить дом взамен временного. И автогероиня приняла эти правила игры: она тоже сажает деревья, тоже не строит новый дом, а укрепляет старый. Ей нравится эта преемственность, она представляет, как выжившие деревья смотрят на детей её детей, как они тоже сажают деревья и обещают построить новый дачный дом.
Она пишет о своем браке, фитиль которого уже совсем прогорел, но она не решается что-то менять.
И, в конце концов, она пишет о своей болезни. И мне даже слишком знаком этот путь: неверные диагнозы, вереница вторых мнений, перечитанные от корки до корки статьи о болезни, знакомые знакомых, которые присылают тебе статьи о психосоматике и некой обиде, которую обязательно нужно отпустить, а иначе никак.
Я читала и понимала, что однажды тоже пришла к такому же выводу, что и Богданова, хотя у меня была бездна поддержки и любви (чего, к сожалению, не досталось героине) — перед лицом болезни ты всё равно один. Никто не знает до конца, есть ли у тебя причины бороться, никто не знает, сколько раз ты посчитала свои рассветы, и насколько крепко пообещала себе получать как можно больше удовольствия от жизни.
Очень близким мне оказалось и сравнение о том, что при раке ты платишь куском себя не за жизнь, а за возможность побыть ещё какое-то время.
На самом деле, я довольно долго могу говорить об узнавании и понимании, которое встречала на страницах этой книги. Но мне хочется поговорить и о другом. Например, о том, что несмотря на мрачную тему, и немного отстраненную, почти безэмоциональную интонацию, эта книга пропитана светом и желанием жить. Богданова раз за разом возвращается в сад, наблюдает за ним и заботится, и эти главы спокойны и поэтичны. Её текст сух там, где героиня рассказывает о прошлом, в котором была несчастливой, но он набирает сил и красок практически сразу, как она понимает, насколько хочет жить. И поэтому финал дарит не скребущее, жалостливое ощущение, будто стоишь на пороге больного и не знаешь, что сказать, а желание жить и искать в этой жизни смыслы.
Не думаю, что обязательно болеть самому, чтобы понять эту книгу. Она не давит на жалость и не пытается выжать слезу. Да, это личная история. А какая история не личная? В конце концов, она очень классно написана.
Любопытно, что выход этого автофикшна Богдановой, в котором перенесенная болезнь дает ей новую призму на собственную жизнь, совпал с тем, что в литературных кругах вокруг меня начали говорить о том, что этот жанр уже изжил себя. Я видела разные мнения: от «сколько можно читать про чужие страдания и рефлексию в мире, где своих страданий и рефлексии предостаточно» до «оценивать чужую боль и опыт сложно с точки зрения литературы. Вот оценю я плохо и буду чувствовать себя тоже плохо». Одна часть внутри меня негодовала, хотелось везде воскликнуть: «я! Я — та самая целевая аудитория не только автофикшна, но и конкретно этой книги!», а другая же часть задумалась о том, что избегание темы болезней в подобной литературе очень напоминает мне избегание этих тем в жизни. Например, людям часто неловко узнавать, что я пережила онкологию, и я их за это не виню — у меня самой долгое время не было слов.
И поэтому я так ждала эту книгу, так внутренне к ней тянулась, потому что верила, что Богданова слова нашла. И я не разочаровалась.
Вера пишет о любви к бабушкам и об их потере. В их смерти вплетается её отчаяние и боль, с них начинаются её сомнения в том, что она там, где хочет быть. И вот она возвращается в свой сад, в котором поколения её семьи сажали яблони и обещали построить дом взамен временного. И автогероиня приняла эти правила игры: она тоже сажает деревья, тоже не строит новый дом, а укрепляет старый. Ей нравится эта преемственность, она представляет, как выжившие деревья смотрят на детей её детей, как они тоже сажают деревья и обещают построить новый дачный дом.
Она пишет о своем браке, фитиль которого уже совсем прогорел, но она не решается что-то менять.
И, в конце концов, она пишет о своей болезни. И мне даже слишком знаком этот путь: неверные диагнозы, вереница вторых мнений, перечитанные от корки до корки статьи о болезни, знакомые знакомых, которые присылают тебе статьи о психосоматике и некой обиде, которую обязательно нужно отпустить, а иначе никак.
Я читала и понимала, что однажды тоже пришла к такому же выводу, что и Богданова, хотя у меня была бездна поддержки и любви (чего, к сожалению, не досталось героине) — перед лицом болезни ты всё равно один. Никто не знает до конца, есть ли у тебя причины бороться, никто не знает, сколько раз ты посчитала свои рассветы, и насколько крепко пообещала себе получать как можно больше удовольствия от жизни.
Очень близким мне оказалось и сравнение о том, что при раке ты платишь куском себя не за жизнь, а за возможность побыть ещё какое-то время.
На самом деле, я довольно долго могу говорить об узнавании и понимании, которое встречала на страницах этой книги. Но мне хочется поговорить и о другом. Например, о том, что несмотря на мрачную тему, и немного отстраненную, почти безэмоциональную интонацию, эта книга пропитана светом и желанием жить. Богданова раз за разом возвращается в сад, наблюдает за ним и заботится, и эти главы спокойны и поэтичны. Её текст сух там, где героиня рассказывает о прошлом, в котором была несчастливой, но он набирает сил и красок практически сразу, как она понимает, насколько хочет жить. И поэтому финал дарит не скребущее, жалостливое ощущение, будто стоишь на пороге больного и не знаешь, что сказать, а желание жить и искать в этой жизни смыслы.
Не думаю, что обязательно болеть самому, чтобы понять эту книгу. Она не давит на жалость и не пытается выжать слезу. Да, это личная история. А какая история не личная? В конце концов, она очень классно написана.
October 7, 2026
Очень личная книга. Про рак, про то, как он ставит нас перед жизнью, про поколения и поколения людей мучающихся, но пытающихся хоть как-то выдержать эту несовершенную жизнь, и про то, что мы с этим наследием делаем. Плакала на эпилоге и благодарностях, захотелось поблагодарить саму Веру в ответ.
Сама история прямо в стиле романтизма, поразительно
Сама история прямо в стиле романтизма, поразительно
July 13, 2026
мне очень нужна была эта книга, чтобы смочь зарелейтиться с кем-то, кто прошёл через много кладбищенско-медицинско-больничных опытов и написал об этом. с исполнением этой задачи я не согласна, бат ху керз.
July 5, 2026
«Царствие мне небесное» Веры Богдановой формально рассказывает о пережитом онкологическом заболевании, но для меня это прежде всего книга о памяти, семье и любви к жизни. Болезнь здесь важна, но она не определяет весь текст.
Главная сила романа — язык. Богданова очень точно и бережно пишет о детстве, природе, доме и близких людях. После книги остается ощущение благодарности за самые обычные вещи.
Одна из самых сильных современных русских книг, которые я прочитал за последнее время.
Главная сила романа — язык. Богданова очень точно и бережно пишет о детстве, природе, доме и близких людях. После книги остается ощущение благодарности за самые обычные вещи.
Одна из самых сильных современных русских книг, которые я прочитал за последнее время.
September 25, 2026
Автор переживает свою возможную скорую смертность, теряясь в жизни и отвлекаясь на воспоминания, больную ностальгию и созерцание природы. Крепкий автофикшен на серьёзную тему, который почему-то не совсем в меня попал. Думаю, дело в более простом, экономном языке, чем в предыдущей книге. Но автор и не страется в красивости, а просто описывает обычную жизнь и обычную болезнь, очень такие среднестатистические. Всё очень честно, в лоб, местами хочется повеситься от такой жизни, местами всё же продолжить ползти дальше. Но почему-то совсем не кажется близким, даже знакомые описания похорон родственников. Нет этого гудящего серого фона и постоянной промозглой депрессии. Возможно, это просто очень сложно представить, когда тебе по-настоящему повезло абсолютно со всеми родственниками и друзьями, из-за чего даже тяжелые моменты воспринимаются чуть легче и оптимистичнее?
Только после диагноза я ощущаю нехватку времени в полной мере. Я вдруг понимаю, насколько важно контролировать свое внимание и не тратить его на малозначимые вещи. Что даже если выживу и проживу еще лет тридцать, это на самом деле не так уж много. Это тридцать весен и девяносто летних месяцев. Возможно, это девяносто поездок на дачу, если позволят здоровье и обстоятельства. Тридцать дней рождений, если я захочу их отмечать. Тридцать Новых годов, которые я надеюсь провести в кругу семьи и друзей. Это пятнадцать книг.
Это безумно мало.
У нас так мало времени.
Я просто очень хочу жить. Я очень хочу видеть, как растет мой сын, как сменяются времена года, как распускаются и опадают листья, ложится снег и тает, смешиваясь с бензином на дорогах, капая в стоки, вытекая в реки. Хочу лететь на самолете над озерами, закрученными нитями рек и квадратами полей, пробовать новую еду, читать и писать новые книги, смеяться, бегать, подниматься в горы, ездить на велосипеде. Хочу слышать шум ветра в соснах, щебет птиц, вой поездов, эхо кукушек, детский смех, скрежет лопаты дворника зимой, гулкую музыку летом из проезжающих машин, скрип снега, шорох сминаемой травы.
После своей смерти бабушки часто приходили ко мне во сне. Они продолжали жить в соединительной ткани между двумя мирами, с которой соприкасаются сновидцы. У них остались те же квартиры, еще не тронутые ремонтом, та же одежда, которую я отвезла на дачу, те же номера телефонов – городских, с трубкой на витом проводе-пружинке. Иногда они звонили мне на такой же городской телефон, и я долго беседовала с ними, придерживая трубку плечом, но наутро не помнила ни слова из сказанного. Иногда они ехали со мной в поездах, но я выходила раньше них, на других станциях, и бежала по своим делам.
Только после диагноза я ощущаю нехватку времени в полной мере. Я вдруг понимаю, насколько важно контролировать свое внимание и не тратить его на малозначимые вещи. Что даже если выживу и проживу еще лет тридцать, это на самом деле не так уж много. Это тридцать весен и девяносто летних месяцев. Возможно, это девяносто поездок на дачу, если позволят здоровье и обстоятельства. Тридцать дней рождений, если я захочу их отмечать. Тридцать Новых годов, которые я надеюсь провести в кругу семьи и друзей. Это пятнадцать книг.
Это безумно мало.
У нас так мало времени.
Я просто очень хочу жить. Я очень хочу видеть, как растет мой сын, как сменяются времена года, как распускаются и опадают листья, ложится снег и тает, смешиваясь с бензином на дорогах, капая в стоки, вытекая в реки. Хочу лететь на самолете над озерами, закрученными нитями рек и квадратами полей, пробовать новую еду, читать и писать новые книги, смеяться, бегать, подниматься в горы, ездить на велосипеде. Хочу слышать шум ветра в соснах, щебет птиц, вой поездов, эхо кукушек, детский смех, скрежет лопаты дворника зимой, гулкую музыку летом из проезжающих машин, скрип снега, шорох сминаемой травы.
После своей смерти бабушки часто приходили ко мне во сне. Они продолжали жить в соединительной ткани между двумя мирами, с которой соприкасаются сновидцы. У них остались те же квартиры, еще не тронутые ремонтом, та же одежда, которую я отвезла на дачу, те же номера телефонов – городских, с трубкой на витом проводе-пружинке. Иногда они звонили мне на такой же городской телефон, и я долго беседовала с ними, придерживая трубку плечом, но наутро не помнила ни слова из сказанного. Иногда они ехали со мной в поездах, но я выходила раньше них, на других станциях, и бежала по своим делам.
August 24, 2026
Прочитано на задержке дыхания…
Невозможно не прослезиться в конце ❤️🩹
Откровенная эссеистика, в духе Джоан Дидион, но без гламурной калифорнийской жизни, а чисто по-нашему родному миллениальскому завету — с дисфункциональной семьей и сильными женщинами, которые все вывозят.
Пусть ужасов и онкологий в мире будет меньше, а свобод и яблок больше 🙏🏼
Невозможно не прослезиться в конце ❤️🩹
Откровенная эссеистика, в духе Джоан Дидион, но без гламурной калифорнийской жизни, а чисто по-нашему родному миллениальскому завету — с дисфункциональной семьей и сильными женщинами, которые все вывозят.
Пусть ужасов и онкологий в мире будет меньше, а свобод и яблок больше 🙏🏼
September 10, 2026
Мне очень нравится, как пишет автор. Щемящую грусть вызывает текст, но в то же время такую светлую ностальгию по безоблачному детству у бабушки в деревне. Хочется притормозить в бесконечном ритме и подумать о себе, повспоминать себя маленькой, какие маленькие поводы нужны были для радости, и какие мелочи вызывали кристальное счастье. Куда все это подевалось?
July 27, 2026
5.00 (floored)
1. Emotional impact | 5.00 (floored)
2. Thought-provoking | 4.50 (spectacular)
3. Characters | -
4. Plot | -
5. World building | -
6. Prose | 5.00 (floored)
1. Emotional impact | 5.00 (floored)
2. Thought-provoking | 4.50 (spectacular)
3. Characters | -
4. Plot | -
5. World building | -
6. Prose | 5.00 (floored)
September 10, 2026
В свое время такой же ошеломительный эффект на меня произвела Анна Старобинец с «Посмотри на него». Очень рад, что в русскоязычной литературе есть такие невероятные документальные автофикциональные книги.
October 17, 2026
Четкость фраз и подмеченных деталей дачи завораживает. С какой любовью автор вспоминает бабушек. С любовью и грустью. Я полагаю, что написав эту книгу автор как бы отпускает и болезнь и свои утраты и детство. Книга хороша и терапевтична будет для многих, но не так вопиюще душераздирюща как Сезон
October 23, 2026
я не могу назвать эту книгу каким-то выдающимся представителем жанра или лучшей у писательницы, но она определённо заслуживает внимания
это медитативно сформированный текст о любви к жизни, который пусть и не столь великолепно, но достойно популяризирует жанр
это медитативно сформированный текст о любви к жизни, который пусть и не столь великолепно, но достойно популяризирует жанр
April 13, 2026
я что-то почувствовала
May 8, 2026
Это та книга, которую я буду рекомендовать просто всем. "Прочитай, прочитай, прочитай это!"
Настолько хорошо, что и сказать нечего.
Настолько хорошо, что и сказать нечего.
May 18, 2026
Искусство кровожадно, оно любит жертвы.
September 16, 2026
Потрясающая книга, наверное, одна из лучших в этом году. Щемящая искренность Веры Богдановой оказывает терапевтический эффект на мою тревожную душу. Миллион раз спасибо за такую литературу.
September 27, 2026
Это конечно интимный и погружающий разговор но все же после Лэнг, Васякиной и Липтрот уже так сильно не работает
September 30, 2026
Душераздирающая книга. Мне очень жаль, что автору пришлось через это все пройти. Очень-очень.
И я надеюсь все-таки, что "царствие мне небесное" превратится в "многая мне лета"!
И я надеюсь все-таки, что "царствие мне небесное" превратится в "многая мне лета"!
Displaying 1 - 24 of 24 reviews