What do you think?
Возвращение Синей Бороды
Жиль де Рэ — сподвижник Жанны д’Арк, маршал Франции — и кровавый серийный убийца-маньяк. Римский император Тиберий — современник Иисуса Христа — и один из самых известных развратников в истории.
Какое отношение имеют они к острову Эпштейна?
Что такое реинкарнация на самом деле? Ответственны ли мы за совершенное в прошлых жизнях? Были ли это действительно мы?
Кто такой Джеффри Эпштейн и чем занимались его гости на самом деле? В чем роль тайного общества «Pink Sunset» и его медиумов?
Новое расследование Константина Голгофского срывает покровы с тайн зловещего острова и разоблачает чудовищное моральное падение мировых элит с радикально новой стороны. Но одновременно это и рискованный спуск в глубины собственной души…
Секреты грабителей пирамид, гнев египетских богов, зверства левых активистов и преступления венценосных сластолюбцев, тайны квантовых прыжков в прошлое…
На бонус — ценнейший практический навык: как одолеть непобедимый соблазн или укоренившуюся плохую привычку? Люди знали это три тысячи лет назад, но давно забыли.
А мы вот помним.
Какое отношение имеют они к острову Эпштейна?
Что такое реинкарнация на самом деле? Ответственны ли мы за совершенное в прошлых жизнях? Были ли это действительно мы?
Кто такой Джеффри Эпштейн и чем занимались его гости на самом деле? В чем роль тайного общества «Pink Sunset» и его медиумов?
Новое расследование Константина Голгофского срывает покровы с тайн зловещего острова и разоблачает чудовищное моральное падение мировых элит с радикально новой стороны. Но одновременно это и рискованный спуск в глубины собственной души…
Секреты грабителей пирамид, гнев египетских богов, зверства левых активистов и преступления венценосных сластолюбцев, тайны квантовых прыжков в прошлое…
На бонус — ценнейший практический навык: как одолеть непобедимый соблазн или укоренившуюся плохую привычку? Люди знали это три тысячи лет назад, но давно забыли.
А мы вот помним.
480 pages, Hardcover
Published April 23, 2026
About the author
Victor Pelevin
313 books2,044 followersVictor Olegovich Pelevin is a Russian fiction writer. His books usually carry the outward conventions of the science fiction genre, but are used to construct involved, multi-layered postmodernist texts, fusing together elements of pop culture and esoteric philosophies. Some critics relate his prose to the New Sincerity and New Realism literary movements.
RU: Виктор Пелевин
RU: Виктор Пелевин
Ratings & Reviews
Friends & Following
Create a free account to discover what your friends think of this book!
Community Reviews
Displaying 1 - 28 of 28 reviews
May 7, 2026
Очередной интеллектуально-философский тренажер для мозга, где под слоем говна и конспирологии скрывается полемика буддистов с экзистенциалистами и иронические нападки на постструктуралистов, а также шутки про квантовую физику, которые понятны только людям с ученой степенью. В общем, типичный Пелевин
—
«Если на идеях реинкарнации построен механизм передачи статуса и власти, – пишет Голгофский, – наивно думать, что в эту область не просочится вездесущая человеческая природа. Поэтому совершенно правы китайские товарищи, требующие от будущих тулку перерождаться по предварительной записи и строго в административных границах КНР, а не в охотничьих угодьях МИ-6 и ЦРУ – или не претендовать на подобный титул.»
Читатели, знакомые с конспирологическими построениями Голгофского (он склонен видеть гадящую англичанку даже в бездействии кратовских коммунальных служб), вполне могут решить, что нутряная англофобия нашего автора растет аж из пятнадцатого века.
Демонов сир де Рэ призывал для получения богатства. С какого-то момента эта надежда стала, так сказать, его главным бизнес-планом, что несколько романтично звучит даже для XV века.
Голгофский некстати вспоминает свой диалог с таксистом у Курского вокзала:
— За сколько доедем до Кратово?
— А *** его знает, – сплевывает таксист.
— Столько у меня нет, – подводит итог Голгофский и идет искать возницу со славянской внешностью.
В результате Голгофский проваливается в запой вместе с двумя локальными жрицами вагинальной наживы
Завершив с руинами, Голгофский начинает нарезать круги по малоэтажной застройке вокруг замка. Сперва он делится с читателем уличными впечатлениями («неожиданно мало гомиков»), затем украшает текст рецензиями сразу на три местных ресторана – «La Table de Moulin» («в табло бы дать этому мельнику за его кондиционер»), «Au Gre du Vent» («трудно оценить кухню, когда в зале так воняет кухней») и «Le Cafe Bondu» («Жанна, мы все просрали – англичане снова здесь, и их мерзкая жрачка тоже»).
В ходе возлияний у него органично появляется собутыльник (два неевропейца, встретившиеся во французском провинциальном баре, уже чуть-чуть братья).
Обычный симулякр, имитирующий нечто (даже отсутствующее на самом деле), создает представление о том, каков объект.
Фейк-симулякры и тролль-симулякры – это нечто неправдоподобное, смехотворное и абсурдное, с первой секунды заставляющее свистеть.
Симулякр старается ввести в заблуждение, заставив во что-то поверить. Фейк-симулякр тоже вводит в заблуждение, но иначе – он уничтожает саму возможность веры.
«Фейк-симулякр не обязательно должен быть смешным и нелепым. Он может быть отчасти правдоподобным внешне – но должен легко разоблачаться как ложь и подтасовка... Бодрийяровские симулякры маскируют отсутствие реальности. Фейк-симулякры и тролль-симулякры, наоборот, прячут ее присутствие...»
В самой тонкой и умной духовидческой литературе появляется концепт «агрегата M5». М5 похож на гаввах и loosh – но это гораздо более широкое понятие. Его основой является всепроникающее страдание, связанное с зарабатыванием денег. Но сюда же относятся и муки геймера, обреченного сотню раз проходить один и тот же босс-файт в «Elden Ring», и боль держателя биткоина, глядящего на дикую пляску курса (есть предположение, что и игра, и криптовалюта разработаны специально для создания максимальных выбросов агрегата M5).
Выхода нет – кроме как в новую боль. Ну или в полное прекращение страданий, но Ницше и Шопенгауэр, помнится, были сильно против. Весенний цвет жизни и все такое.
«Все это перестало быть «объемным и осмысленным» – и превратилось в совокупность безличных проявлений, имеющих один и тот же вкус: нечто возникает, трепещет и исчезает без следа. То, что вы принимали за «себя», было просто грыжей сознания, как бы защемлением пустоты между протуберанцами эмоций и вызвавшими их фейерверками интерпретаций, нелепой позицией ложного отождествления, на которой «вы» провели всю предыдущую жизнь... Менялись только протуберанцы и фейерверки...
«Вы» были просто ложным фокусом страдания... Вам никогда и ничего не было нужно... Вся эта жизнь с ее ипотеками, войнами, презентациями и половыми актами даже не затронула вас настоящего, и не могла... Но вы настоящий – как раз то единственное, на что вы не можете поглядеть...»
Наши телесные элементы, наши привычки и действия, надежды и мечты, да и сама «личность» как их сумма – просто пустые морфические структуры, создающие резонансные подобия в будущем, проходя через ежесекундную смерть. Нет никакой разницы между утренним пробуждением и перерождением через семнадцать веков.
Роберт вынимает служебный смартфон и просит боевой AI своей организации модифицировать карго-метафору, превратив ее в troll simulacrum так, чтобы было понятно «русскому коллеге».
Вот что отвечает заокеанская железяка:
автора поражает способность боевого AI не только формировать нарративы, но и убедительно предсказывать человеческую реакцию на них. Конечно, американская нейросеть самодовольна до культурного расизма – и апроприацией тоже грешит. Но что делать. Ведь учили ее люди, и ничто человеческое ей не чуждо.
Тролль-симулякр, – записывает Голгофский, – это издевательство над издевательством, нечто, отвлекающее внимание уже не от истины, а от того фейк-симулякра, за которым она спрятана.
Наши отцы-шестидесятники, похоже, изучили поражающие факторы атомной детонации не до конца. Финансовый импульс здесь будет покруче электромагнитного. Для страны, живущей за счет монетарной алхимии, это в высшей степени гибельно...
Творец создает радикально новое, даже используя обломки старого. Лингвомодель ИИ всего лишь усредняет сказанное прежде. Поэтому ИИ никогда не заменит гения (самодовольство, пробивающееся здесь в тоне Голгофского, не до конца нам понятно).
Предупреждение «NO CCTV» пугает куда сильнее, чем обычное «CCTV». Когда видеонаблюдение ведется, это неприятно. Когда его нет, это страшно. Здесь знают, как напугать современного человека.
Жанна рассказывает Голгофскому про смешные задания, которые получала от ЦРУ. Обычно они связаны с Францией. Например, совсем недавно ее просили проверить слух, что жена Макрона – это удалившийся от мира философ Мишель Фуко в парике и контактных линзах.
Возможно, Голгофского и немецкого интеллектуала спасает от взаимной трепки только остаточное действие тормозящих таблеток. Лишнее свидетельство, что Америка и сегодня остается важным фактором стабильности на континенте.
У меня, как у физика, своя философия, – начинает Александр Исакович. – Она проста. Мы не способны постичь истину и не знаем, что это. Мы, ученые, по сути умеем только одно. Мы формируем некое сложное абстрактное представление и выражаем его на языке формул и графов. По сути, это заклинание. Затем мы приходим в гости к реальности, зачитываем ей свою абракадабру – и получаем ответ. Если заклинание было неудачным, не происходит ничего. Например, мирового эфира так и не находят. Но если заклинание срезонировало, результат впечатляет всех. Получается электрическая лампочка или атомная бомба. Это не значит, что мы познали истину. Мы просто научились еще одному колдовству. Что мы при этом бормочем себе под нос, не важно. Древние люди ведь тоже не огонь разводили. Для них это был вызываемый дух. Представления меняются, а навыки остаются. Понимаете?
Некоторые сегодня выводят всю Вселенную из соединенных стрелочками точек, размножающихся через простую рекурсию на листе бумаги. И выходит так гладко, что не возразишь...
— Существуют как? Одновременно? Или потенциально?
— Слово «одновременно» тут не подходит. Время в этом описании лишь координата, и она для разных сечений потока разная. «Потенциально» тоже не годится, потому что разницы между участками общей развертки нет. Здесь скорее нужен какой-нибудь духовно-мистический термин.
— «Одно***ственно»? – предлагает Голгофский.
Александр Исакович кивает.
Наш автор оглядывается по сторонам. Он в большой круглой комнате. У стены («в круглой комнате есть только одна», новая жемчужина в авторской коллекции инсайтов) стоят опутанные проводами электронные блоки, похожие на серверные стойки.
Богатство позволяет тратить на женщин деньги вместо спермы. Так открывается дорога к долголетию.
Джордж Оруэлл Сорос
Голгофский послушливо напоминает читателю, что Сорос объявлен иноагентом – но мы, как внутренне свободные люди, повторять эту мантру за ним не собираемся.
Диссертацию Эпштейна завернули, несмотря на весь ее диамат, а самого его стали понемногу выдавливать в гильбертово, так сказать, пространство.
Спецслужбы уже тогда тайно финансировали темы, связанные с возможностью перемещаться во времени, считая, что лучше переплатить нескольким сумасшедшим, чем отстать от врагов в такой важной теме.
— Поговорите с Жанной, – отвечает Голгофский. – Я уверен, что старушка сказала не все...
— Догадываюсь, – отвечает Тимоти. – Но на Жанну где сядешь, там и слезешь. She’s a tough cookie [23].
— Еще бы, – отвечает Голгофский. – Все-таки шестьсот лет прошло...
«Мысль вообще не может восходить к истине, потому что «истина» и «мысль» существуют в разных измерениях. Мысль способна восходить лишь к другой мысли, а проблески истины открываются именно там, где мысль отшелушивается. С этим, извините, могут спорить только те, кто истины вообще не нюхал...»
Сам Голгофский, видимо, крепко ее нюхнул, послушав пение Дхаммарувана и отсидев ретрит по випассане. Неофиты вообще агрессивны – и склонны к широким обобщениям.
«Именно это изначальное заблуждение европейской мысли и увенчалось в конце концов зарождением так называемого экзистенциализма у французов (конечно, под угнетающим влиянием алкоголя, никотина, амфетаминов, барбитуратов и других тяжелых наркотиков).
«Англичане на эту роль не подошли – у них вся рефлексия исторически уходит на осмысление своей сословно-классовой принадлежности. Немцев же посадили в зиндан духа со всеми их наработками (понятна их отчаянная надежда пристроить туда вместо себя кого-то другого). А вот Америка вообще не про это – за что мы ее и ценим...»
Если убить в себе Канта, всё, что есть, существует лишь потому, что мы это заметили. Да и сам покойный Кант в этом смысле существовал лишь как набор наших ментальных пролифераций. Кант оставил кошачью дверцу для вещи в себе, но это была всего лишь мысль для нас, которую мы тут же забыли. Онтология! Где твое жало?
Эта душевная немочь, конечно – печать трехсотлетнего европейско-масонского ига, пришедшего на смену столь же долгому татаро-монгольскому. Именно философия, религия, «ценности», идеологии, различного рода замеры черепов и прочий пиар духа ответственны за бóльшую часть произведенного на нашей планете ужаса...
Мы убеждены, что происходящее с нами творится на самом деле (хотя любой терапевт объяснит, что на девяносто процентов наш ежедневный кошмар состоит из шизоидно-параноидальных интерпретаций, сгенерированных нашим собственным умом).
Мы сами, объясняет Голгофский, это как бы два параллельно идущих сериала. Один – снаружи, другой – у нас внутри. Мы проводим свои жизни в безвыходном и мучительном трансе именно потому, что поставлены врастяжку между двумя этими фильмами.
«Но фишка в том, что любой соблазн, как и все человеческое, непостоянен – и если заметить его зарождение до отождествления с ним (неважно, с каким знаком), если смотреть на него спокойно и невозмутимо, не борясь, но и не поддаваясь – просто с интересом изучая, что это и как оно развивается – искус довольно быстро рассеивается сам по себе. Черти боятся света...
«Но вглядываться надо не в объект соблазна, а именно в механизм – вот мысль, вот порождаемое ею чувство, вот вихрь энергии, вот резонирующие телесные спазмы и так далее: что есть все это в своей таковости? Важна не церковная онтология, а именно практическая феноменология. Какое оно? Как меняется? Как долго пребывает? Каким образом пытается управлять нашей волей? В какой момент мы отпускаем вожжи? Можем ли мы снова подхватить их?
У Савиля облетели почти все титулы (похоже, мультиверс втайне сочувствует монархии).
Голгофский понимает из обрывков разговора, что за убийством, скорей всего, стоит «The unIT», – отряд боевых клоунов Демократической партии, сформированный на деньги писателя Стивена Кинга.
«Если обобщить тявканье приблудных борзописцев, уже тридцать лет сватающихся в поводыри к моим великим текстам, может сложиться ощущение, что передовые, утонченные, успешные и продвинутые люди печатно недоумевают, зачем это они опять должны тратить время на книгу, в которой «не сказано ничего нового» по действительно важным для них вопросам. Автор опять подвел. Не осмелился. Не дотянулся. Не угадал...
«Поправим оптику. На самом деле происходит вот что: неуверенные в себе, малообразованные, сексуально неудовлетворенные, морально фрустрированные, финансово ущемленные и политически травмированные лузеры, страшащиеся своего завтрашнего дня как осложненного сифилисом спида, пытаются клацнуть за икру проходящего мимо слона, не столько даже из личных чувств, сколько в унисон среднему вою по палате... Моськи полагают, что на пять минут попадут в женихи современности, подняв лапу на величайшего из ее певцов...»
Святослав Болконский, исполнительный секретарь союза православных евреев России в изгнании «Трусы и Крест».
Голгофский не антисемит – он англофоб (в том смысле, что на антисемитизм у него не остается свободных душевных сил).
миром правят корысть, глупость и внезапная гибель
Пирамида Маслоу – это такая же примерно метафора. Ограбить ее не получится никак.
— А почему ты думаешь, что метафорическую пирамиду нельзя ограбить?
— Как же ты это сделаешь, Нефер?
Нефер снова вгляделся в лампу и улыбнулся. По его счастливому лицу казалось, что ее зеленоватый свет подобен меду для глаз.
— Метафорически, Авраам, – ответил он. – Мы ограбим ее метафорически.
Возле покосившегося низкого ложа с подушками стояли две невысоких статуи из белого камня – женщина и мужчина. Они даже не были раскрашены.
— Это не боги, – сказал Нефер. – Это статуя жены. А рядом – статуя друга. Чтобы у скитальца в вечности всегда были рядом жена и друг.
— Да? – спросил Авраам. – А где сам скиталец?
— В вечности, – ответил Нефер и неопределенно покрутил свободной рукой.
ДАЛЬШЕ СПОЙЛЕРЫ
Реальность там, откуда мы глядим. А там между всеми нами нет и никогда не было никакой разницы.
Там, куда мы смотрим, мы все рано или поздно поубиваем друг друга или просто сдохнем. Там, откуда мы глядим, никто и никогда не рождался и не умирал.
Мы – это одно (только, добавил бы Аукцыон, это не мы). Поэтому по большому счету мы не можем причинить страдание другому. Мы можем причинить его только себе.
«Каждый из нас был Жилем де Рэ, Тиберием и хуже. Но каждый из нас точно так же был монахом Дхаммаруваном, другом Моисея, учеником Христа, спутником Пророка. Тот же самый ум, который прямо сейчас освещает эти строчки, был всем этим – и остался ничем: мы никогда не сможем поймать его и сказать, что он такое. Поэтому, хоть «тебя» никогда не было и нет, все, что случилось на земле, произошло лично с тобой...
«Прошлое – это просто библиотека форм, из которой мы можем взять на время любую книгу. Мы можем даже написать новую. Это, собственно говоря, и есть то, чем мы заняты, хотим мы или нет...»
Задача автора в том, чтобы спасти героя, потому что герой – это он сам.
«Этот свет за пределами всего, что можно знать или не знать. Нельзя даже сказать, что он «есть» в обычном смысле. Он совершенно не затронут появлением и исчезновением т. н. «мироздания» (не говоря уже о «тебе»), и рассуждать о «твоих» взаимоотношениях с его источником (чем немедленно начинает заниматься любой философ) – это невероятно пошло и смешно, и означает одно: ты так ничего и не понял.
И что?
Да ничего. Ты просто идешь дальше по коридору, улыбаясь и кивая головой.
Герой уже спасен. И весь мир тоже...»
—
«Если на идеях реинкарнации построен механизм передачи статуса и власти, – пишет Голгофский, – наивно думать, что в эту область не просочится вездесущая человеческая природа. Поэтому совершенно правы китайские товарищи, требующие от будущих тулку перерождаться по предварительной записи и строго в административных границах КНР, а не в охотничьих угодьях МИ-6 и ЦРУ – или не претендовать на подобный титул.»
Читатели, знакомые с конспирологическими построениями Голгофского (он склонен видеть гадящую англичанку даже в бездействии кратовских коммунальных служб), вполне могут решить, что нутряная англофобия нашего автора растет аж из пятнадцатого века.
Демонов сир де Рэ призывал для получения богатства. С какого-то момента эта надежда стала, так сказать, его главным бизнес-планом, что несколько романтично звучит даже для XV века.
Голгофский некстати вспоминает свой диалог с таксистом у Курского вокзала:
— За сколько доедем до Кратово?
— А *** его знает, – сплевывает таксист.
— Столько у меня нет, – подводит итог Голгофский и идет искать возницу со славянской внешностью.
В результате Голгофский проваливается в запой вместе с двумя локальными жрицами вагинальной наживы
Завершив с руинами, Голгофский начинает нарезать круги по малоэтажной застройке вокруг замка. Сперва он делится с читателем уличными впечатлениями («неожиданно мало гомиков»), затем украшает текст рецензиями сразу на три местных ресторана – «La Table de Moulin» («в табло бы дать этому мельнику за его кондиционер»), «Au Gre du Vent» («трудно оценить кухню, когда в зале так воняет кухней») и «Le Cafe Bondu» («Жанна, мы все просрали – англичане снова здесь, и их мерзкая жрачка тоже»).
В ходе возлияний у него органично появляется собутыльник (два неевропейца, встретившиеся во французском провинциальном баре, уже чуть-чуть братья).
Обычный симулякр, имитирующий нечто (даже отсутствующее на самом деле), создает представление о том, каков объект.
Фейк-симулякры и тролль-симулякры – это нечто неправдоподобное, смехотворное и абсурдное, с первой секунды заставляющее свистеть.
Симулякр старается ввести в заблуждение, заставив во что-то поверить. Фейк-симулякр тоже вводит в заблуждение, но иначе – он уничтожает саму возможность веры.
«Фейк-симулякр не обязательно должен быть смешным и нелепым. Он может быть отчасти правдоподобным внешне – но должен легко разоблачаться как ложь и подтасовка... Бодрийяровские симулякры маскируют отсутствие реальности. Фейк-симулякры и тролль-симулякры, наоборот, прячут ее присутствие...»
В самой тонкой и умной духовидческой литературе появляется концепт «агрегата M5». М5 похож на гаввах и loosh – но это гораздо более широкое понятие. Его основой является всепроникающее страдание, связанное с зарабатыванием денег. Но сюда же относятся и муки геймера, обреченного сотню раз проходить один и тот же босс-файт в «Elden Ring», и боль держателя биткоина, глядящего на дикую пляску курса (есть предположение, что и игра, и криптовалюта разработаны специально для создания максимальных выбросов агрегата M5).
Выхода нет – кроме как в новую боль. Ну или в полное прекращение страданий, но Ницше и Шопенгауэр, помнится, были сильно против. Весенний цвет жизни и все такое.
«Все это перестало быть «объемным и осмысленным» – и превратилось в совокупность безличных проявлений, имеющих один и тот же вкус: нечто возникает, трепещет и исчезает без следа. То, что вы принимали за «себя», было просто грыжей сознания, как бы защемлением пустоты между протуберанцами эмоций и вызвавшими их фейерверками интерпретаций, нелепой позицией ложного отождествления, на которой «вы» провели всю предыдущую жизнь... Менялись только протуберанцы и фейерверки...
«Вы» были просто ложным фокусом страдания... Вам никогда и ничего не было нужно... Вся эта жизнь с ее ипотеками, войнами, презентациями и половыми актами даже не затронула вас настоящего, и не могла... Но вы настоящий – как раз то единственное, на что вы не можете поглядеть...»
Наши телесные элементы, наши привычки и действия, надежды и мечты, да и сама «личность» как их сумма – просто пустые морфические структуры, создающие резонансные подобия в будущем, проходя через ежесекундную смерть. Нет никакой разницы между утренним пробуждением и перерождением через семнадцать веков.
Роберт вынимает служебный смартфон и просит боевой AI своей организации модифицировать карго-метафору, превратив ее в troll simulacrum так, чтобы было понятно «русскому коллеге».
Вот что отвечает заокеанская железяка:
автора поражает способность боевого AI не только формировать нарративы, но и убедительно предсказывать человеческую реакцию на них. Конечно, американская нейросеть самодовольна до культурного расизма – и апроприацией тоже грешит. Но что делать. Ведь учили ее люди, и ничто человеческое ей не чуждо.
Тролль-симулякр, – записывает Голгофский, – это издевательство над издевательством, нечто, отвлекающее внимание уже не от истины, а от того фейк-симулякра, за которым она спрятана.
Наши отцы-шестидесятники, похоже, изучили поражающие факторы атомной детонации не до конца. Финансовый импульс здесь будет покруче электромагнитного. Для страны, живущей за счет монетарной алхимии, это в высшей степени гибельно...
Творец создает радикально новое, даже используя обломки старого. Лингвомодель ИИ всего лишь усредняет сказанное прежде. Поэтому ИИ никогда не заменит гения (самодовольство, пробивающееся здесь в тоне Голгофского, не до конца нам понятно).
Предупреждение «NO CCTV» пугает куда сильнее, чем обычное «CCTV». Когда видеонаблюдение ведется, это неприятно. Когда его нет, это страшно. Здесь знают, как напугать современного человека.
Жанна рассказывает Голгофскому про смешные задания, которые получала от ЦРУ. Обычно они связаны с Францией. Например, совсем недавно ее просили проверить слух, что жена Макрона – это удалившийся от мира философ Мишель Фуко в парике и контактных линзах.
Возможно, Голгофского и немецкого интеллектуала спасает от взаимной трепки только остаточное действие тормозящих таблеток. Лишнее свидетельство, что Америка и сегодня остается важным фактором стабильности на континенте.
У меня, как у физика, своя философия, – начинает Александр Исакович. – Она проста. Мы не способны постичь истину и не знаем, что это. Мы, ученые, по сути умеем только одно. Мы формируем некое сложное абстрактное представление и выражаем его на языке формул и графов. По сути, это заклинание. Затем мы приходим в гости к реальности, зачитываем ей свою абракадабру – и получаем ответ. Если заклинание было неудачным, не происходит ничего. Например, мирового эфира так и не находят. Но если заклинание срезонировало, результат впечатляет всех. Получается электрическая лампочка или атомная бомба. Это не значит, что мы познали истину. Мы просто научились еще одному колдовству. Что мы при этом бормочем себе под нос, не важно. Древние люди ведь тоже не огонь разводили. Для них это был вызываемый дух. Представления меняются, а навыки остаются. Понимаете?
Некоторые сегодня выводят всю Вселенную из соединенных стрелочками точек, размножающихся через простую рекурсию на листе бумаги. И выходит так гладко, что не возразишь...
— Существуют как? Одновременно? Или потенциально?
— Слово «одновременно» тут не подходит. Время в этом описании лишь координата, и она для разных сечений потока разная. «Потенциально» тоже не годится, потому что разницы между участками общей развертки нет. Здесь скорее нужен какой-нибудь духовно-мистический термин.
— «Одно***ственно»? – предлагает Голгофский.
Александр Исакович кивает.
Наш автор оглядывается по сторонам. Он в большой круглой комнате. У стены («в круглой комнате есть только одна», новая жемчужина в авторской коллекции инсайтов) стоят опутанные проводами электронные блоки, похожие на серверные стойки.
Богатство позволяет тратить на женщин деньги вместо спермы. Так открывается дорога к долголетию.
Джордж Оруэлл Сорос
Голгофский послушливо напоминает читателю, что Сорос объявлен иноагентом – но мы, как внутренне свободные люди, повторять эту мантру за ним не собираемся.
Диссертацию Эпштейна завернули, несмотря на весь ее диамат, а самого его стали понемногу выдавливать в гильбертово, так сказать, пространство.
Спецслужбы уже тогда тайно финансировали темы, связанные с возможностью перемещаться во времени, считая, что лучше переплатить нескольким сумасшедшим, чем отстать от врагов в такой важной теме.
— Поговорите с Жанной, – отвечает Голгофский. – Я уверен, что старушка сказала не все...
— Догадываюсь, – отвечает Тимоти. – Но на Жанну где сядешь, там и слезешь. She’s a tough cookie [23].
— Еще бы, – отвечает Голгофский. – Все-таки шестьсот лет прошло...
«Мысль вообще не может восходить к истине, потому что «истина» и «мысль» существуют в разных измерениях. Мысль способна восходить лишь к другой мысли, а проблески истины открываются именно там, где мысль отшелушивается. С этим, извините, могут спорить только те, кто истины вообще не нюхал...»
Сам Голгофский, видимо, крепко ее нюхнул, послушав пение Дхаммарувана и отсидев ретрит по випассане. Неофиты вообще агрессивны – и склонны к широким обобщениям.
«Именно это изначальное заблуждение европейской мысли и увенчалось в конце концов зарождением так называемого экзистенциализма у французов (конечно, под угнетающим влиянием алкоголя, никотина, амфетаминов, барбитуратов и других тяжелых наркотиков).
«Англичане на эту роль не подошли – у них вся рефлексия исторически уходит на осмысление своей сословно-классовой принадлежности. Немцев же посадили в зиндан духа со всеми их наработками (понятна их отчаянная надежда пристроить туда вместо себя кого-то другого). А вот Америка вообще не про это – за что мы ее и ценим...»
Если убить в себе Канта, всё, что есть, существует лишь потому, что мы это заметили. Да и сам покойный Кант в этом смысле существовал лишь как набор наших ментальных пролифераций. Кант оставил кошачью дверцу для вещи в себе, но это была всего лишь мысль для нас, которую мы тут же забыли. Онтология! Где твое жало?
Эта душевная немочь, конечно – печать трехсотлетнего европейско-масонского ига, пришедшего на смену столь же долгому татаро-монгольскому. Именно философия, религия, «ценности», идеологии, различного рода замеры черепов и прочий пиар духа ответственны за бóльшую часть произведенного на нашей планете ужаса...
Мы убеждены, что происходящее с нами творится на самом деле (хотя любой терапевт объяснит, что на девяносто процентов наш ежедневный кошмар состоит из шизоидно-параноидальных интерпретаций, сгенерированных нашим собственным умом).
Мы сами, объясняет Голгофский, это как бы два параллельно идущих сериала. Один – снаружи, другой – у нас внутри. Мы проводим свои жизни в безвыходном и мучительном трансе именно потому, что поставлены врастяжку между двумя этими фильмами.
«Но фишка в том, что любой соблазн, как и все человеческое, непостоянен – и если заметить его зарождение до отождествления с ним (неважно, с каким знаком), если смотреть на него спокойно и невозмутимо, не борясь, но и не поддаваясь – просто с интересом изучая, что это и как оно развивается – искус довольно быстро рассеивается сам по себе. Черти боятся света...
«Но вглядываться надо не в объект соблазна, а именно в механизм – вот мысль, вот порождаемое ею чувство, вот вихрь энергии, вот резонирующие телесные спазмы и так далее: что есть все это в своей таковости? Важна не церковная онтология, а именно практическая феноменология. Какое оно? Как меняется? Как долго пребывает? Каким образом пытается управлять нашей волей? В какой момент мы отпускаем вожжи? Можем ли мы снова подхватить их?
У Савиля облетели почти все титулы (похоже, мультиверс втайне сочувствует монархии).
Голгофский понимает из обрывков разговора, что за убийством, скорей всего, стоит «The unIT», – отряд боевых клоунов Демократической партии, сформированный на деньги писателя Стивена Кинга.
«Если обобщить тявканье приблудных борзописцев, уже тридцать лет сватающихся в поводыри к моим великим текстам, может сложиться ощущение, что передовые, утонченные, успешные и продвинутые люди печатно недоумевают, зачем это они опять должны тратить время на книгу, в которой «не сказано ничего нового» по действительно важным для них вопросам. Автор опять подвел. Не осмелился. Не дотянулся. Не угадал...
«Поправим оптику. На самом деле происходит вот что: неуверенные в себе, малообразованные, сексуально неудовлетворенные, морально фрустрированные, финансово ущемленные и политически травмированные лузеры, страшащиеся своего завтрашнего дня как осложненного сифилисом спида, пытаются клацнуть за икру проходящего мимо слона, не столько даже из личных чувств, сколько в унисон среднему вою по палате... Моськи полагают, что на пять минут попадут в женихи современности, подняв лапу на величайшего из ее певцов...»
Святослав Болконский, исполнительный секретарь союза православных евреев России в изгнании «Трусы и Крест».
Голгофский не антисемит – он англофоб (в том смысле, что на антисемитизм у него не остается свободных душевных сил).
миром правят корысть, глупость и внезапная гибель
Пирамида Маслоу – это такая же примерно метафора. Ограбить ее не получится никак.
— А почему ты думаешь, что метафорическую пирамиду нельзя ограбить?
— Как же ты это сделаешь, Нефер?
Нефер снова вгляделся в лампу и улыбнулся. По его счастливому лицу казалось, что ее зеленоватый свет подобен меду для глаз.
— Метафорически, Авраам, – ответил он. – Мы ограбим ее метафорически.
Возле покосившегося низкого ложа с подушками стояли две невысоких статуи из белого камня – женщина и мужчина. Они даже не были раскрашены.
— Это не боги, – сказал Нефер. – Это статуя жены. А рядом – статуя друга. Чтобы у скитальца в вечности всегда были рядом жена и друг.
— Да? – спросил Авраам. – А где сам скиталец?
— В вечности, – ответил Нефер и неопределенно покрутил свободной рукой.
ДАЛЬШЕ СПОЙЛЕРЫ
Реальность там, откуда мы глядим. А там между всеми нами нет и никогда не было никакой разницы.
Там, куда мы смотрим, мы все рано или поздно поубиваем друг друга или просто сдохнем. Там, откуда мы глядим, никто и никогда не рождался и не умирал.
Мы – это одно (только, добавил бы Аукцыон, это не мы). Поэтому по большому счету мы не можем причинить страдание другому. Мы можем причинить его только себе.
«Каждый из нас был Жилем де Рэ, Тиберием и хуже. Но каждый из нас точно так же был монахом Дхаммаруваном, другом Моисея, учеником Христа, спутником Пророка. Тот же самый ум, который прямо сейчас освещает эти строчки, был всем этим – и остался ничем: мы никогда не сможем поймать его и сказать, что он такое. Поэтому, хоть «тебя» никогда не было и нет, все, что случилось на земле, произошло лично с тобой...
«Прошлое – это просто библиотека форм, из которой мы можем взять на время любую книгу. Мы можем даже написать новую. Это, собственно говоря, и есть то, чем мы заняты, хотим мы или нет...»
Задача автора в том, чтобы спасти героя, потому что герой – это он сам.
«Этот свет за пределами всего, что можно знать или не знать. Нельзя даже сказать, что он «есть» в обычном смысле. Он совершенно не затронут появлением и исчезновением т. н. «мироздания» (не говоря уже о «тебе»), и рассуждать о «твоих» взаимоотношениях с его источником (чем немедленно начинает заниматься любой философ) – это невероятно пошло и смешно, и означает одно: ты так ничего и не понял.
И что?
Да ничего. Ты просто идешь дальше по коридору, улыбаясь и кивая головой.
Герой уже спасен. И весь мир тоже...»
May 1, 2026
как всегда весело и интересно
второй рассказ гениален
жду что либерахам как всегда не понравится, потому что им так сообщила их собственная увб-76 сообщениями типа
МЕДУЗА ЛОЦМАН 22 144 САМОПОВТОР НЕТОРТ ДЕД ОБЛАКО ЖЖ
второй рассказ гениален
жду что либерахам как всегда не понравится, потому что им так сообщила их собственная увб-76 сообщениями типа
МЕДУЗА ЛОЦМАН 22 144 САМОПОВТОР НЕТОРТ ДЕД ОБЛАКО ЖЖ
May 4, 2026
Заметила, что последние где-то 10 книг Пелевина я дочитываю до 70%. И абсолютно одинаковое впечатление: первые 10% есть что-то очень смешное, и, кажется, ну вот же ж, щас все будет. Но уже на 30% полностью отключаюсь и дотянуть до конца никак не могу
June 10, 2026
Пелевин немного вернулся от его современного стиля Трансгуманизма к более классическому, хотя конечно не «Чапаев и Пустота»
Спор дзен буддизма с экзистенционализмом, теперь с объяснениями что к чему прямо в тексте :)
Интересные мысли про просмотр фильмов, симулякры, комариные ловушки…
Спор дзен буддизма с экзистенционализмом, теперь с объяснениями что к чему прямо в тексте :)
Интересные мысли про просмотр фильмов, симулякры, комариные ловушки…
June 1, 2026
Моя первая и, видимо, последняя книга Пелевина. Как это люди читают - вообще не понимаю.
July 22, 2026
это омерзительно на очень многих уровнях, но особенно просто с человеческой точки зрения
May 21, 2026
тлдр: читать стоит, если в целом заходит автор, но гарантировать, что понравится, я не могу, потому что получение удовольствия от книги прямо пропорционально насколько вы погружены в тему, о которой непосредственно книга. Для контекста, Возвращение синей бороды это такая инверция Открытого заговора Уэллса, переложенная на современную Россию и последние события в мире.
Подробно: Я разделаю Пелевина-визионера и Пелевина-писателя. Например, Чапаев и пустота — пелевин-писатель, Поколение П — пелевин-визионер. Обе написаны классно (ипостась писателя) и обе что-то заявляют об обществе (ипостась визионера), но в одной одного больше, а другой другого больше. В Возвращении синей бороды Пелевин больше писатель, чем визионер, потому что он здесь работает с прошлым, ну или для нас уже с вечным, с привычными симулярками, заговорами элит и тд. В новой книге он больше развлекает читателя, чем проповедует. Если и проповедует, то совсем чуть-чуть.
Обычно Пелевин-визионер пишет сюжеты, завуалируя настольную книгу. Условно, в Поколении П это Маклюен, в Ампире В Витгенштейн с Ги Дебором, у Возвращения синей бороды это попопсовее бодрияровский симуляркы, но адаптируя их под современный интернет-мир. Может что-то точнее есть, но я в философии 21 века не ориентируюсь.
В книге есть знакомые по Ампир В концепции, но, кажется, читатели заметили одного Шарабан Мухлюева из Трансгуманизма. А тем временем, связь Ампир В и Синей бороды сделана супер талантливо. Разные герои к одному и тому же с разных сторон подошли. Правда к концу книги автор, по традиции, читателю уже в прямую в-слово пишет, чтобы все точно поняли, о чем речь. По традиции, подозреваю, что мало, кто понял.
По сути — финт с Эпштейном уморителен, финт с (эп)штейнгейтом — гениален. Автор торт, даже если публика, тратящая на интернет времени чуть меньше, чем требуется для разгадывания этой книжки, считает иначе.
Я была бы счастлива, если бы все книги «на вечерок» были такие.
Подробно: Я разделаю Пелевина-визионера и Пелевина-писателя. Например, Чапаев и пустота — пелевин-писатель, Поколение П — пелевин-визионер. Обе написаны классно (ипостась писателя) и обе что-то заявляют об обществе (ипостась визионера), но в одной одного больше, а другой другого больше. В Возвращении синей бороды Пелевин больше писатель, чем визионер, потому что он здесь работает с прошлым, ну или для нас уже с вечным, с привычными симулярками, заговорами элит и тд. В новой книге он больше развлекает читателя, чем проповедует. Если и проповедует, то совсем чуть-чуть.
Обычно Пелевин-визионер пишет сюжеты, завуалируя настольную книгу. Условно, в Поколении П это Маклюен, в Ампире В Витгенштейн с Ги Дебором, у Возвращения синей бороды это попопсовее бодрияровский симуляркы, но адаптируя их под современный интернет-мир. Может что-то точнее есть, но я в философии 21 века не ориентируюсь.
В книге есть знакомые по Ампир В концепции, но, кажется, читатели заметили одного Шарабан Мухлюева из Трансгуманизма. А тем временем, связь Ампир В и Синей бороды сделана супер талантливо. Разные герои к одному и тому же с разных сторон подошли. Правда к концу книги автор, по традиции, читателю уже в прямую в-слово пишет, чтобы все точно поняли, о чем речь. По традиции, подозреваю, что мало, кто понял.
По сути — финт с Эпштейном уморителен, финт с (эп)штейнгейтом — гениален. Автор торт, даже если публика, тратящая на интернет времени чуть меньше, чем требуется для разгадывания этой книжки, считает иначе.
Я была бы счастлива, если бы все книги «на вечерок» были такие.
May 1, 2026
Поскольку работы автора уже, как минимум, лет 15 — товар скоропортящийся, их нужно либо читать сразу в день выхода, либо не читать вовсе. Конечно, можно подождать несколько лет, но потом придётся прочесть подборку новостей за весь год, предшествующий выходу книги в свет. А на такое пойдёт не каждый.
Книга состоит из трёх частей: основного текста (основного — если судить по объёму), короткой повести и поэмы.
Основная часть представляет собой «краткий пересказ графоманского романа» о мытарствах писателя Галковского, то есть, простите, «Голгофского». Выглядит как, собственно, пересказ со вставками критических замечаний от «пересказчика». Погружение в прошлые жизни, «Assassin's Creed», во многом похожий на серию погружений из серии «Трансгуманизм», но подано немного под другим углом. Впечатление такое, что работа была написана на скорую руку и на злобу дня, чтоб не сказать «на заказ». Очевидно также, что процессу создания текста сильно помогал ИИ, благодаря которому, возможно, мы и вовсе скоро дождёмся от нашего автора если не «перестройки» и «гласности», то хотя бы «ускорения». Лазерный резец мысли писателя «мягко» и «незаметно» совершает колебания, подозрительно когерентные с колебаниями «линии партии» по наиболее насущным для последней вопросам. Критике подверглись все концепции и взгляды: от британского либерализма и аристократии до французских интеллектуалов. Единственное, чего не омыла «волна истины» — так это «суверенной демократии» с её «особым путём», здесь только многозначительные подмигивания и умолчания. Также очень бросается в глаза «ненавязчивое» отбеливание хозяйственным (sic!) мылом острова Эпштейна, Трампа и других «ключевых тем», «мягко» подводящее читателя к стандартным мыслям, что «всё это троллинг» и «всей правды мы никогда не узнаем».
Кроме того, как и всегда в последнее время, присутствует «мелколитературная» месть в адрес литературных критиков, притом, основная контраргументация автора зиждется на «интеллектуальных столпах» вроде: «да у вас уже вообще менопауза» и «вы все вообще глисты».
Не могу не отметить также и то, что неизбывные на протяжении многих лет цитаты из Бориса Борисовича Гребенщикова, добавленного ныне в одной из стран в список «иноагентов», заменены на цитаты более «идеологически выверенной», по мнению руководства той же страны, группы «АукцЫон». Ведь, не ровен час, можно и самому попасть в тот самый список, как уже попали другие «коллеги» если не по «цеху», то, как минимум, по самому «производственному предприятию».
Но критиковать за всё это автора — сложно и бессмысленно. Он прекрасно понимает, чем занимается, а также понимает, что это понимают и другие, и поэтому безжалостно критикует себя сам прямо внутри текста под личиной «пересказчика романа». Другое дело, что выглядит это, как высказался 20 лет тому назад сам автор устами одной из своих героинь: «А смайлик — это визуальный дезодорант. Его обычно ставят, когда юзеру кажется, что от него плохо пахнет. И он хочет гарантированно пахнуть хорошо».
В общем, в самой работе подведён и её итог: «Понятно, Константин Параклетович, понятно. Спасибо в очередной раз за ваше бесстрашное слово».
Относительно повести. Она неплоха, чем-то концептуально напомнила рассказ «Тхаги» — последнюю на моей памяти интересную работу автора. Если в «Тхаги» в основном критиковалась восточная философия, то здесь досталось философии западной. В справедливости ли дел, в геополитическом ли «развороте — судить не мне.
Поэма тоже вполне соответствует духу времени. Да, вычурно, да плагиат, да, «аккуратненько». Но ведь это в конце концов поэзия, и это ведь хоть что-то.
Моя субъективная столь высокая оценка книги — за повесть и за поэму.
Книга состоит из трёх частей: основного текста (основного — если судить по объёму), короткой повести и поэмы.
Основная часть представляет собой «краткий пересказ графоманского романа» о мытарствах писателя Галковского, то есть, простите, «Голгофского». Выглядит как, собственно, пересказ со вставками критических замечаний от «пересказчика». Погружение в прошлые жизни, «Assassin's Creed», во многом похожий на серию погружений из серии «Трансгуманизм», но подано немного под другим углом. Впечатление такое, что работа была написана на скорую руку и на злобу дня, чтоб не сказать «на заказ». Очевидно также, что процессу создания текста сильно помогал ИИ, благодаря которому, возможно, мы и вовсе скоро дождёмся от нашего автора если не «перестройки» и «гласности», то хотя бы «ускорения». Лазерный резец мысли писателя «мягко» и «незаметно» совершает колебания, подозрительно когерентные с колебаниями «линии партии» по наиболее насущным для последней вопросам. Критике подверглись все концепции и взгляды: от британского либерализма и аристократии до французских интеллектуалов. Единственное, чего не омыла «волна истины» — так это «суверенной демократии» с её «особым путём», здесь только многозначительные подмигивания и умолчания. Также очень бросается в глаза «ненавязчивое» отбеливание хозяйственным (sic!) мылом острова Эпштейна, Трампа и других «ключевых тем», «мягко» подводящее читателя к стандартным мыслям, что «всё это троллинг» и «всей правды мы никогда не узнаем».
Кроме того, как и всегда в последнее время, присутствует «мелколитературная» месть в адрес литературных критиков, притом, основная контраргументация автора зиждется на «интеллектуальных столпах» вроде: «да у вас уже вообще менопауза» и «вы все вообще глисты».
Не могу не отметить также и то, что неизбывные на протяжении многих лет цитаты из Бориса Борисовича Гребенщикова, добавленного ныне в одной из стран в список «иноагентов», заменены на цитаты более «идеологически выверенной», по мнению руководства той же страны, группы «АукцЫон». Ведь, не ровен час, можно и самому попасть в тот самый список, как уже попали другие «коллеги» если не по «цеху», то, как минимум, по самому «производственному предприятию».
Но критиковать за всё это автора — сложно и бессмысленно. Он прекрасно понимает, чем занимается, а также понимает, что это понимают и другие, и поэтому безжалостно критикует себя сам прямо внутри текста под личиной «пересказчика романа». Другое дело, что выглядит это, как высказался 20 лет тому назад сам автор устами одной из своих героинь: «А смайлик — это визуальный дезодорант. Его обычно ставят, когда юзеру кажется, что от него плохо пахнет. И он хочет гарантированно пахнуть хорошо».
В общем, в самой работе подведён и её итог: «Понятно, Константин Параклетович, понятно. Спасибо в очередной раз за ваше бесстрашное слово».
Относительно повести. Она неплоха, чем-то концептуально напомнила рассказ «Тхаги» — последнюю на моей памяти интересную работу автора. Если в «Тхаги» в основном критиковалась восточная философия, то здесь досталось философии западной. В справедливости ли дел, в геополитическом ли «развороте — судить не мне.
Поэма тоже вполне соответствует духу времени. Да, вычурно, да плагиат, да, «аккуратненько». Но ведь это в конце концов поэзия, и это ведь хоть что-то.
Моя субъективная столь высокая оценка книги — за повесть и за поэму.
July 10, 2026
Начнем с цитаты из разбираемого автора.
«У художественных текстов часто бывает два этажа. Во-первых, сама история, которую рассказывает автор (многим читателям довольно ее, и это нормально). Во вторых, невидимая надстройка над сюжетом: то, что автордает понять.Если художник не возводит второй этаж специально, это не значит, что его нет – самое смешное как раз и случается, когда надстройка возникает неосознанно и рассказывает про автора или эпоху нечто такое, что не входило в архитектурный план.
(…)
Увы, но второй этаж «Синей Бороды» оказывается настолько массивнее первого, что
здание в результате рушится. Роман Голгофского – это огромная смысловая руина:
пустырь, заросший чертополохом цитат и заваленный обломками отступлений.
Сюжетная линия видна в этом хаосе только с большой высоты.
(…)
Мы могли бы удалить подобные перехлесты, но их анализ позволяет создать объективный и противоречивый образ автора – историка и философа, стоящего на перекрестке идеологий, влияний и культур, и не всегда успевающего за сменой парадигм, рамок и правил нашего кипящего мира.
Именно в этом, на наш взгляд, и заключена главная ценность книги, ставшей, независимо от авторской воли (и рассказываемой истории), своеобразным духовным портретом взыскующего истины русского интеллигента в суровом интерьере эпохи.
Цель нашей компиляции – компактная репрезентация «Синей Бороды» для бизнес элиты, высших менеджеров и членов их семей, желающих комфортно и быстро ознакомиться с актуальными манифестациями духа и интеллектуальными прорывами эпохи для последующего обсуждения за обедом в хорошем обществе».
Одна из важных конструкций книги — не позиции отдельных персонажей, а столкновение их интерпретаций. В принципе это можно сказать о многих книгах Пелевина, но в «Возвращении Синей Бороды» сама композиция воспроизводит этот тезис своей структурой. В «Пирамиде Авраама» эта конструкция иллюстрируется буквально: в рассказе показано, что Сет создал и Авраама, и Нефера. Можно сказать, что рассказ — результат промпта SetGPT. Нефер переводит гуманистическую философию XX века на язык Древнего Египта и тем самым разоблачает её, однако смысл возникает не столько из самого разоблачения, сколько из взаимодействия созданных Сетом персонажей. Так же устроена и основная часть книги. Рассказчик, делающий пересказ для бизнес-элиты, Марк Козловицер и Муся Боцман последовательно разоблачают Голгофского, а Голгофский мировое закулисье и всех остальных, но центр тяжести оказывается не в этих разоблачениях как таковых, а в столкновении различных интерпретаций. Принципиально, что история Голгофского про Эпштейна непроверяма. Это не дает права какой-нибудь интерпретации сослаться на внешний факт и объявить себя истинной.
Если принять нашу точку зрения, то станет ясна странность «Песни о пи́нгвине»: Пи́нгвин проповедует невозмутимость, но кроет Сокола трёхэтажным матом, переходя на тюремно-гомосексуальный жаргон. Нелепая интерпретация Муси Боцман (и Марка Козловицера в первом приложении) подсказывает читателю, что не стоит искать тут позицию Пелевина напрямую. Но всё же хочется заметить, что в каком-то смысле Пелевин и Пингвин похожи: Виктор Олегович проповедует невозмутимость, но годами поливает дерьмом критиков в своих книгах. Это противоречие не опровергает заявленную позицию, а показывает невозможность полностью выйти из мира, который ты разоблачаешь.
Также эта конструкция иллюстрируется в части о «Священном Перпендикуляре» Голгофского. Он разоблачает последние «шедевры» Голливуда, призывая к полному скепсису и отказу от иммерсии. Однако его собственная «феноменология» немедленно превращается в новый нарратив: фильм оказывается «калом, извергнутым голливудскими кафирами и мунафиками с целью лишний раз нажиться на обманутом человечестве и отравить мне мозг». Рассказчик ехидно замечает, что это уже никакая не феноменология, а очередная идеологическая интерпретация.
В конце формулируется «главный инсайт этой длинной бестолковой книги»: «Реальность вовсе не там, куда мы смотрим, а в том, откуда мы смотрим. А там между всеми нами нет и никогда не было никакой разницы». Вся книга до этого была занята тем, что мы смотрели на что-то, но все нарративы потерпели крах и надо смотреть на себя. Но Голгофский говорит не о личном Я, а о том, что никакого отдельного Я вообще не существует: за всеми интерпретациями скрывается только Пустота. Рассказчик пытается превратить это в очередной нарратив о человеке, сочиняющем самого себя, тогда как Голгофский подрывает саму фигуру этого человека. В «Фокус-группе» Существо, напротив, предлагает героям личное счастье — спасение Я вместо освобождения от Я, — и именно поэтому его предложение оказывается ловушкой.
Очень важен пессимистический образ шиночеловечка Michelin в конце романа:
«Описание подмосковной природы, увиденной Голгофским из окна такси по дороге из аэропорта, заслуживает отдельного разбора.
«Два ждуна-либерала, замершие на четвереньках в ковылях возле трассы, да придорожный щит с рекламой: серая солома длинного карго-крыла, светловолосый консумер-папуас с последним айфоном в нижней губе, и мелкая – чтобы вглядывались – надпись:
Ш – *, ГДЕ ПОКРЫШКИ?
MICHELIN
О Русь моя… Жена моя… Доколе? До самыя, батюшка, смерти, меланхолично протопопствует Голгофский на два голоса. Оглушительная строка.
Мы догадываемся, конечно, что ни оптоволоконных либералов в засаде, ни подобной рекламы в подмосковных ковылях (?) Голгофский не видел. Перед нами банальная реминисценция: Голгофский наблюдал шиночеловека из Michelin, призывающего зацепить будущее, по дороге из Бен-Гуриона в Реховот.
Скорей всего, тут даже не издевательство над «возвращением брендов», а метафора текущего состояния умов.»
Рассказчик (как, скорее всего, Муся Боцман и Марк Козловицер) считает это простой реминисценцией увиденной рекламы по дороге из Бен-Гуриона в Реховот, но, по всей видимости, этот образ взят из лекций Набокова о русской литературе:
«В решающие минуты, когда Чичиков разражается одной из своих нравоучительных тирад (с легкой перебивкой в сладкогласной речи — тремоло на словах «возлюбленные братья»), намереваясь утопить свои истинные намерения в высокопарной патоке, он называет себя жалким червем мира сего. Как ни странно, нутро его и правда точит червь, и если чуточку прищуриться, разглядывая его округлости, червя этого можно различить. Вспоминается довоенный европейский плакат, рекламировавший шины; на нем было изображено нечто вроде человеческого существа, целиком составленного из резиновых колец; так и округлый Чичиков кажется мне тугим, кольчатым, телесного цвета червем.»
Текст Пелевина отсылает нас через Набокова к «Мертвым душам» Гоголя. Я не знаю, как связаны Чичиков и Голгофский (можете написать свою догадку в комментарии), но ясно, что покрышки отсылают нас к образу Руси-тройки. Гоголя в XIX веке волнует вопрос, куда несется бойкая, необгонимая Русь-тройка; Пелевин в XXI веке с грустью обнаруживает, что от тройки не осталось даже покрышек. Собственно, вопрос «Русь, куда ж несешься ты?» у Пелевина уже лишен смысла: ехать больше не на чем.
Сам Пелевин понимает противоречивость своей позиции: он пишет про то, что никакого Я не существует, оставаясь "взыскующим истины русским интеллигентом в суровом интерьере эпохи" — Виктором Пелевиным. Как и Голгофский он не в состоянии посредством «Священного Перпендикуляра» полностью выйти из идеологии, из пространства языка и истории. Эпиграф «Wirklich, ich lebe in finsteren Zeiten!» напоминает именно об этом.
«У художественных текстов часто бывает два этажа. Во-первых, сама история, которую рассказывает автор (многим читателям довольно ее, и это нормально). Во вторых, невидимая надстройка над сюжетом: то, что автордает понять.Если художник не возводит второй этаж специально, это не значит, что его нет – самое смешное как раз и случается, когда надстройка возникает неосознанно и рассказывает про автора или эпоху нечто такое, что не входило в архитектурный план.
(…)
Увы, но второй этаж «Синей Бороды» оказывается настолько массивнее первого, что
здание в результате рушится. Роман Голгофского – это огромная смысловая руина:
пустырь, заросший чертополохом цитат и заваленный обломками отступлений.
Сюжетная линия видна в этом хаосе только с большой высоты.
(…)
Мы могли бы удалить подобные перехлесты, но их анализ позволяет создать объективный и противоречивый образ автора – историка и философа, стоящего на перекрестке идеологий, влияний и культур, и не всегда успевающего за сменой парадигм, рамок и правил нашего кипящего мира.
Именно в этом, на наш взгляд, и заключена главная ценность книги, ставшей, независимо от авторской воли (и рассказываемой истории), своеобразным духовным портретом взыскующего истины русского интеллигента в суровом интерьере эпохи.
Цель нашей компиляции – компактная репрезентация «Синей Бороды» для бизнес элиты, высших менеджеров и членов их семей, желающих комфортно и быстро ознакомиться с актуальными манифестациями духа и интеллектуальными прорывами эпохи для последующего обсуждения за обедом в хорошем обществе».
Одна из важных конструкций книги — не позиции отдельных персонажей, а столкновение их интерпретаций. В принципе это можно сказать о многих книгах Пелевина, но в «Возвращении Синей Бороды» сама композиция воспроизводит этот тезис своей структурой. В «Пирамиде Авраама» эта конструкция иллюстрируется буквально: в рассказе показано, что Сет создал и Авраама, и Нефера. Можно сказать, что рассказ — результат промпта SetGPT. Нефер переводит гуманистическую философию XX века на язык Древнего Египта и тем самым разоблачает её, однако смысл возникает не столько из самого разоблачения, сколько из взаимодействия созданных Сетом персонажей. Так же устроена и основная часть книги. Рассказчик, делающий пересказ для бизнес-элиты, Марк Козловицер и Муся Боцман последовательно разоблачают Голгофского, а Голгофский мировое закулисье и всех остальных, но центр тяжести оказывается не в этих разоблачениях как таковых, а в столкновении различных интерпретаций. Принципиально, что история Голгофского про Эпштейна непроверяма. Это не дает права какой-нибудь интерпретации сослаться на внешний факт и объявить себя истинной.
Если принять нашу точку зрения, то станет ясна странность «Песни о пи́нгвине»: Пи́нгвин проповедует невозмутимость, но кроет Сокола трёхэтажным матом, переходя на тюремно-гомосексуальный жаргон. Нелепая интерпретация Муси Боцман (и Марка Козловицера в первом приложении) подсказывает читателю, что не стоит искать тут позицию Пелевина напрямую. Но всё же хочется заметить, что в каком-то смысле Пелевин и Пингвин похожи: Виктор Олегович проповедует невозмутимость, но годами поливает дерьмом критиков в своих книгах. Это противоречие не опровергает заявленную позицию, а показывает невозможность полностью выйти из мира, который ты разоблачаешь.
Также эта конструкция иллюстрируется в части о «Священном Перпендикуляре» Голгофского. Он разоблачает последние «шедевры» Голливуда, призывая к полному скепсису и отказу от иммерсии. Однако его собственная «феноменология» немедленно превращается в новый нарратив: фильм оказывается «калом, извергнутым голливудскими кафирами и мунафиками с целью лишний раз нажиться на обманутом человечестве и отравить мне мозг». Рассказчик ехидно замечает, что это уже никакая не феноменология, а очередная идеологическая интерпретация.
В конце формулируется «главный инсайт этой длинной бестолковой книги»: «Реальность вовсе не там, куда мы смотрим, а в том, откуда мы смотрим. А там между всеми нами нет и никогда не было никакой разницы». Вся книга до этого была занята тем, что мы смотрели на что-то, но все нарративы потерпели крах и надо смотреть на себя. Но Голгофский говорит не о личном Я, а о том, что никакого отдельного Я вообще не существует: за всеми интерпретациями скрывается только Пустота. Рассказчик пытается превратить это в очередной нарратив о человеке, сочиняющем самого себя, тогда как Голгофский подрывает саму фигуру этого человека. В «Фокус-группе» Существо, напротив, предлагает героям личное счастье — спасение Я вместо освобождения от Я, — и именно поэтому его предложение оказывается ловушкой.
Очень важен пессимистический образ шиночеловечка Michelin в конце романа:
«Описание подмосковной природы, увиденной Голгофским из окна такси по дороге из аэропорта, заслуживает отдельного разбора.
«Два ждуна-либерала, замершие на четвереньках в ковылях возле трассы, да придорожный щит с рекламой: серая солома длинного карго-крыла, светловолосый консумер-папуас с последним айфоном в нижней губе, и мелкая – чтобы вглядывались – надпись:
Ш – *, ГДЕ ПОКРЫШКИ?
MICHELIN
О Русь моя… Жена моя… Доколе? До самыя, батюшка, смерти, меланхолично протопопствует Голгофский на два голоса. Оглушительная строка.
Мы догадываемся, конечно, что ни оптоволоконных либералов в засаде, ни подобной рекламы в подмосковных ковылях (?) Голгофский не видел. Перед нами банальная реминисценция: Голгофский наблюдал шиночеловека из Michelin, призывающего зацепить будущее, по дороге из Бен-Гуриона в Реховот.
Скорей всего, тут даже не издевательство над «возвращением брендов», а метафора текущего состояния умов.»
Рассказчик (как, скорее всего, Муся Боцман и Марк Козловицер) считает это простой реминисценцией увиденной рекламы по дороге из Бен-Гуриона в Реховот, но, по всей видимости, этот образ взят из лекций Набокова о русской литературе:
«В решающие минуты, когда Чичиков разражается одной из своих нравоучительных тирад (с легкой перебивкой в сладкогласной речи — тремоло на словах «возлюбленные братья»), намереваясь утопить свои истинные намерения в высокопарной патоке, он называет себя жалким червем мира сего. Как ни странно, нутро его и правда точит червь, и если чуточку прищуриться, разглядывая его округлости, червя этого можно различить. Вспоминается довоенный европейский плакат, рекламировавший шины; на нем было изображено нечто вроде человеческого существа, целиком составленного из резиновых колец; так и округлый Чичиков кажется мне тугим, кольчатым, телесного цвета червем.»
Текст Пелевина отсылает нас через Набокова к «Мертвым душам» Гоголя. Я не знаю, как связаны Чичиков и Голгофский (можете написать свою догадку в комментарии), но ясно, что покрышки отсылают нас к образу Руси-тройки. Гоголя в XIX веке волнует вопрос, куда несется бойкая, необгонимая Русь-тройка; Пелевин в XXI веке с грустью обнаруживает, что от тройки не осталось даже покрышек. Собственно, вопрос «Русь, куда ж несешься ты?» у Пелевина уже лишен смысла: ехать больше не на чем.
Сам Пелевин понимает противоречивость своей позиции: он пишет про то, что никакого Я не существует, оставаясь "взыскующим истины русским интеллигентом в суровом интерьере эпохи" — Виктором Пелевиным. Как и Голгофский он не в состоянии посредством «Священного Перпендикуляра» полностью выйти из идеологии, из пространства языка и истории. Эпиграф «Wirklich, ich lebe in finsteren Zeiten!» напоминает именно об этом.
September 15, 2026
К сожалению, Виктор Олегович давно не пишет свои книги — в 2004 году у него на Ко Самуй открылись все чакры, мы долго пытались их заткнуть, но из них все вытекало и вытекало. Мы обмотали его в плащаницу и залили маслом, посыпали куркумой, шамбалой и гарам масалой, добавили в чакры немного чернослива, оставив на три дня заживлять, в надежде что Виктор Олегович всосется в свои чакры обратно. Когда мы снова открыли дверь в номер, Виктора Олеговича не было — он разобрал телевизор, спаял из него трамвай и убежал в лес. Осталась лишь покрытая бодхичиттой плащаница. Мы направили наших лучших экспертов искать Пелевина в лесу, но к сожалению, нашли только трех хорьков, и назвали их Виктор, Олегович и Пелевин. Олегович оказался реинкарнацией великого переводчика буддийских трудов Гомбоджаба Цибикова, что мы поняли, когда он покусал средний ламрим и сгенерировал бодхичитту.
Я — Галина Юзефович, его верная жена, теперь уже вдова, и эти хорьки — моя ответственность. Вот уже долгие годы созидание трудов Пелевина — мое бремя, которое я несу практически одна. Вот как происходит написание книги: мы берем трех студентов филфака с хвостами, и задаем им темы для рефератов. Когда я говорю «мы», я имею в виду, конечно же, хорьков. Виктор — самый молодой хорек с глазами, как два изумруда, вытаскивает из лукошка тему для исторической справки. Олегович после этого садится сверху и генерирует бодхичитту на благо всех живых существ. Затем Пелевину дают планшет с открытым реддитом и он своим языком выбирает подходящую актуальную тему для дискурса. Пелевин — самый большой и старый хорек, который больнее всего кусается. Когда студенты допишут рефераты, я также генерирую бодхичитту и собираю их в единый связный текст. К сожалению, в последнее время хорьки сильно недовольны и очень больно кусаются. При написании этой книги Виктор впился мне в подбородок и так и висел, было очень больно, я сгенерировала бодхичитту спереди и сзади, и через какое-то время он отцепился от меня наконец, но тогда Пелевин начал кусать меня за пальцы и один отгрыз. Прости меня, Великая Россия!
Я — Галина Юзефович, его верная жена, теперь уже вдова, и эти хорьки — моя ответственность. Вот уже долгие годы созидание трудов Пелевина — мое бремя, которое я несу практически одна. Вот как происходит написание книги: мы берем трех студентов филфака с хвостами, и задаем им темы для рефератов. Когда я говорю «мы», я имею в виду, конечно же, хорьков. Виктор — самый молодой хорек с глазами, как два изумруда, вытаскивает из лукошка тему для исторической справки. Олегович после этого садится сверху и генерирует бодхичитту на благо всех живых существ. Затем Пелевину дают планшет с открытым реддитом и он своим языком выбирает подходящую актуальную тему для дискурса. Пелевин — самый большой и старый хорек, который больнее всего кусается. Когда студенты допишут рефераты, я также генерирую бодхичитту и собираю их в единый связный текст. К сожалению, в последнее время хорьки сильно недовольны и очень больно кусаются. При написании этой книги Виктор впился мне в подбородок и так и висел, было очень больно, я сгенерировала бодхичитту спереди и сзади, и через какое-то время он отцепился от меня наконец, но тогда Пелевин начал кусать меня за пальцы и один отгрыз. Прости меня, Великая Россия!
May 14, 2026
Про «Возвращение Синей Бороды» Виктора Пелевина
Я очень, очень глубоко в теме эзотерики и астрологии, что шокирует одну половину моих знакомых и восхищает вторую. Чего я только ни пробовала: регрессии, эриксоновский гипноз, шаманские путешествия и т. д. и т. п. Я даже несколько месяцев училась у одного психолога методу Эннеаграммы, которую Пелевин многократно упоминает (злобно) в этом своём романе, и у меня даже есть сертификат о том, что я могу использовать полученные знания в работе с людьми.
В общем, буддизм, колесо Сансары, реинкарнации, прошлые воплощения и т. д. и т. п. — плавали, знаем.
Очередной роман Виктора Олеговича, целиком и полностью сфокусированный на духовном, нематериальном, о простом русском мужике, который когда-то был Жилем де Ре, он же Синяя Борода из сказки. Что там происходило во Франции в те годы на самом деле — тайна сия велика. Но я читала Элифаса Леви и его «Историю Магии», где про Жиля де Ре почти целая глава — и дыма без огня явно не бывает.
О чём тут опять и снова Пелевин? Как нелепа реальность, мир, как нелепы мы, ах-ах, страдание, надо сбежать, а как сбежать, могут только единицы, ах-ах, а вы все тупые и точно не сбежите, вот я, гений, и то не могу...
Печаль, тлен и вообще:
Глупый пингвин робко прячет тело жирное в утесах…
Только гордый Буревестник реет смело и свободно над седым от пены морем!
Все мрачней и ниже тучи опускаются над морем, и поют, и рвутся волны к высоте навстречу грому.
Видимо, тема похудения к лету волнует даже гениального Олеговича
После таких книг, знаете ли, вспоминается сцена из «Матрицы», где мужик ест, кажется, стейк, и говорит, что ну и пофиг...
Хочется ущипнуть себя и убедиться, что ты всё ещё человек из плоти и крови, пройтись утром мимо булочной, где выпекаются булочки с корицей, а потом вдохнуть безбашенный аромат свежераспустившегося бутона шиповника... и подумать, а от чего, собственно, здесь нужно бежать, куда, зачем и кому?
Я очень, очень глубоко в теме эзотерики и астрологии, что шокирует одну половину моих знакомых и восхищает вторую. Чего я только ни пробовала: регрессии, эриксоновский гипноз, шаманские путешествия и т. д. и т. п. Я даже несколько месяцев училась у одного психолога методу Эннеаграммы, которую Пелевин многократно упоминает (злобно) в этом своём романе, и у меня даже есть сертификат о том, что я могу использовать полученные знания в работе с людьми.
В общем, буддизм, колесо Сансары, реинкарнации, прошлые воплощения и т. д. и т. п. — плавали, знаем.
Очередной роман Виктора Олеговича, целиком и полностью сфокусированный на духовном, нематериальном, о простом русском мужике, который когда-то был Жилем де Ре, он же Синяя Борода из сказки. Что там происходило во Франции в те годы на самом деле — тайна сия велика. Но я читала Элифаса Леви и его «Историю Магии», где про Жиля де Ре почти целая глава — и дыма без огня явно не бывает.
О чём тут опять и снова Пелевин? Как нелепа реальность, мир, как нелепы мы, ах-ах, страдание, надо сбежать, а как сбежать, могут только единицы, ах-ах, а вы все тупые и точно не сбежите, вот я, гений, и то не могу...
Печаль, тлен и вообще:
Глупый пингвин робко прячет тело жирное в утесах…
Только гордый Буревестник реет смело и свободно над седым от пены морем!
Все мрачней и ниже тучи опускаются над морем, и поют, и рвутся волны к высоте навстречу грому.
Видимо, тема похудения к лету волнует даже гениального Олеговича
После таких книг, знаете ли, вспоминается сцена из «Матрицы», где мужик ест, кажется, стейк, и говорит, что ну и пофиг...
Хочется ущипнуть себя и убедиться, что ты всё ещё человек из плоти и крови, пройтись утром мимо булочной, где выпекаются булочки с корицей, а потом вдохнуть безбашенный аромат свежераспустившегося бутона шиповника... и подумать, а от чего, собственно, здесь нужно бежать, куда, зачем и кому?
May 1, 2026
В целом впечатления мои от этого романа можно описать при помощи одного старого детского анекдота, который все время приходил мне на ум, пока я читала.
Выходит Василь Иваныч из туалета и сует Петьке руки под нос.
— Понюхай, Петька, что это?
— Фу, Василь Иваныч, да это ж говно.
— Да вот и я думаю, откуда в жопе взяться пластилину.
А если говорить серьезно, то испытала огромное чувство какой-то смешанной со стыдом тоски. Когда на твоих глазах великий писатель сначала перестает быть великим, а потом и даже писателем, то это как наблюдать со стороны свое ли, чужое ли некрасивое старение: хорошее, свежее, весеннее уходит безвозвратно и на смену ему вдруг приходит желание сесть на лавку у подъезда и сосчитать всех проходящих мимо шалав.
Выходит Василь Иваныч из туалета и сует Петьке руки под нос.
— Понюхай, Петька, что это?
— Фу, Василь Иваныч, да это ж говно.
— Да вот и я думаю, откуда в жопе взяться пластилину.
А если говорить серьезно, то испытала огромное чувство какой-то смешанной со стыдом тоски. Когда на твоих глазах великий писатель сначала перестает быть великим, а потом и даже писателем, то это как наблюдать со стороны свое ли, чужое ли некрасивое старение: хорошее, свежее, весеннее уходит безвозвратно и на смену ему вдруг приходит желание сесть на лавку у подъезда и сосчитать всех проходящих мимо шалав.
May 19, 2026
Понимая какое отношение к позднему Пелевину, неловко это писать, но это действительно необязательная книга. История про Эпштейна поразила скорее тем, что не было ощущения фантасмагоричности происходящего — это такая таинственная история, что вполне возможно всё так и было на самом деле. Гэги — вполне. Понравилось: Голгофский — не антисемит, а англофоб, в том смысле, что на антисемитизм ему не хватает времени. Рассказ «Пирамида Авраама» — старый добрый Пелевин. А развязка — да впрочем такая же развязка была бы и у раннего. Говно, затопившее Москву в «Сне», чем лучше?
May 20, 2026
Если художник не возводит второй этаж специально, это не значит, что его нет — самое смешное как раз и случается, когда надстройка возникает неосознанно и рассказывает про автора или эпоху нечто такое, что не входило в архитектурный план.
Ретрит давно кончился, но плейлист и кристалл лабрадорита остались. Голгофский подолгу лежит на матрасе в ретритном зале, слушает «Dead can Dance» и яростно дышит, сжимая каменную пластину. Даже без этих тягучих унылых звуков он знает теперь, что dead can dance, да еще как.
Ретрит давно кончился, но плейлист и кристалл лабрадорита остались. Голгофский подолгу лежит на матрасе в ретритном зале, слушает «Dead can Dance» и яростно дышит, сжимая каменную пластину. Даже без этих тягучих унылых звуков он знает теперь, что dead can dance, да еще как.
September 5, 2026
Первая часть началась довольно бодро - то ли под настроение попало, то ли на мгновение показалось, что снова старый Пелевин. Но где-то после середины всё опять поехало куда-то не туда.
Зато вторая часть уже совсем другое дело. Там он снова тот самый. Значит, ещё может.
Самый большой плюс книги - что он наконец-то вылез из трансгуманизма. Пять книг подряд, и вот, наконец.
Зато вторая часть уже совсем другое дело. Там он снова тот самый. Значит, ещё может.
Самый большой плюс книги - что он наконец-то вылез из трансгуманизма. Пять книг подряд, и вот, наконец.
May 13, 2026
Завершив чтение, хочется помыть руки и прополоскать рот...
А ведь на какое-то время вторая часть даже напомнила марвеловского Лунного рыцаря, и было весело.
Да уж, говорить правду легко и приятно... Что-то часто приходится слышать именно эту цитату последнее время. А так ли? И стоит ли вообще?
А ведь на какое-то время вторая часть даже напомнила марвеловского Лунного рыцаря, и было весело.
Да уж, говорить правду легко и приятно... Что-то часто приходится слышать именно эту цитату последнее время. А так ли? И стоит ли вообще?
June 3, 2026
Бредятина с сомнительным кругом потенциальных читателей. Ну хоть рассказы ещё более-менее, основная история же - полный мрак. Оторвавшись на критиках и писателях Пелевин забыл написать хорошую (а я бы был бы рад и хотя бы неплохую) историю.
July 5, 2026
If you position your book as a retelling of the 3000 papers, then the origin is clearly not worth reading, and its abridged version is even less so.
But the epilogue is worthy of attention and the time it takes to read it.
But the epilogue is worthy of attention and the time it takes to read it.
May 4, 2026
Одна из лучших за последние годы
May 13, 2026
«пирамида авраама» это поэзия
May 20, 2026
The saddest thing about this book is that it isn’t AI slop, it’s slop handcrafted by a once brilliant writer
May 26, 2026
Охохонюшки!
Ну конечно мастер хорош, но местами, местами.
Ну конечно мастер хорош, но местами, местами.
May 28, 2026
Накинул балл за вложенный рассказ про пирамиду
Read
May 30, 2026Роман 2026 года. Не связан с вселенной Transhumanism Inc. Тема — «файлы Эпштейна», власть, конспирология. | Bad: Ужасное говно. Я ее, конечно, дочитал, но лучше бы не.
August 3, 2026
Пелевин снова прекрасен!
August 29, 2026
Первая книга Пелевина которую я не смог дочитать
August 29, 2026
Как обычно. Смешно и замысловато.
May 13, 2026
не про банки, и то хлеб
Displaying 1 - 28 of 28 reviews