Моллой, очевидно, страдает деменцией или провалами в памяти, он даже не помнит своего имени, но он не дебил и не идиот, как может сначала показаться. В его потоке сознания, конечно, мутном, сквернословном, полном самых грубых, мужланских непристойностей, путанном и нестройном, есть слова и термины, несомненно употребляемые интеллигентными людьми, он использует термины из философии Эпикура, он знает, что такое синестетика, гипотенуза, императив. Он припоминает, что интересовался астрономией, геологией, антропологией, психиатрией. В моменты просветления, его суждения внезапно становятся глубоки, например: "И я слышу, как голос шепчет, что всё гибнет, что всё рушится, придавленное огромной тяжестью, но откуда тяжесть в моих руинах, и гибнет земля — не выдержать ей бремени, и гибнет придавленный свет, гибнет до самого конца, а конец всё не наступает. Да и как может наступить конец моим пустыням, которые не озарял истинный свет, в которых предметы не стоят вертикально, где нет прочного фундамента, где всё безжизненно наклонено и вечно рушится, вечно крошится, под небом, не помнящим утра, не надеющемся на ночь. И эти предметы, что это за предметы, откуда они взялись, из чего сделаны? И голос говорит, что здесь ничто не движется, никогда не двигалось, никогда не сдвинется, кроме меня, а я тоже недвижим, когда оказываюсь в руинах, но вижу и видим. Да, мир кончается, несмотря на видимость, это его конец вдохнул в него жизнь, он начался с конца, неужели не ясно? Я тоже кончаюсь, когда я там, в руинах, глаза мои закрываются, страдания прекращаются, и я отхожу, я загибаюсь — живой так не может. И если слушать этот далёкий шёпот, давно умолкший, но всё ещё слышимый, обо всём можно узнать больше. "
Моллой не только имеет проблемы с ментальным здоровьем, но и физическим. Он инвалид, передвигается на костылях из-за короткой негнущейся ноги, но несмотря на это, довольно сносно справлялся с велосипедом. Он был слеп на один глаз. И он, и его мать нуждались в уходе и помощи, которых не было. Наоборот, он говорит, что не может привыкнуть к ударам, его постоянно задерживает полиция, поскольку у него нет документов. Моллой, бомжующий бродяга, вынужден принять деление общества на законопослушных, приличных граждан и таких, как он, отщепенцев. "По утрам просыпаются бодрые и весёлые люди, которые требуют соблюдать законы, восхищаться прекрасным и почитать справедливое.
Роман состоит из двух частей - описания похода к матери самого Моллоя и описания похода в поисках Моллоя наёмного агента Жака Морана, которого нанял Габер, но совершенно непонятно зачем. Моран достал сына своими придирками настолько, что тот его, травмированного и неспособного ходить, бросил, предварительно обобрав.
И Моллой, и Моран страдают болезнями или травмами ног, и, буквально, не могут ходить. Если Моллой не приходит в отчаянье, и продолжает свой путь, цепляясь за кусты костылем и подтягиваясь руками, потом ползком, потом просто перекатываясь, то Моран отправляет сына за велосипедом, поручая присмотреть велосипед для себя, ждёт помощи, смотрит на огни Баллибы, а когда становится ясно, что ее не будет, шажками, опираясь на зонт, продолжает свой путь, он пришел только весной, пробыв всю зиму в дороге. Поток сознания Морана лишён каких-либо философских размышлений, отступлений - только действия. Моран, несмотря на свою рациональность, столь же абсурден, и столь же безумен, как и Моллой. Весь свой путь он мучительно пытается вспомнить, что ему делать с Моллоем, когда он его найдет. Из набожного человека он превращается в богохульца.
Темы бессилия и внутренней силы, движения при неспособности нормально ходить, бесприютного одиночества, созерцания и познания мира в условиях ментального нездоровья вплетены в ткань произведения смутными нитями, которые формируют парадоксальный мир Беккета.
Несомненны аллюзии на Одиссею Гомера, и сам Моллой сравнивает себя с Улиссом. Его путь долог, полон опасностей и превратностей. Лусс можно сравнить с Цирцеей.
Моллой идёт к своей матери, как в Итаку, не зная зачем, но зная неизбежность этого пути.
Абсурдность романа в отсутствии смысла - и этого бесконечного движения, хотя бы даже и ползком, и выслеживания Моллоя - кому же это могло понадобиться, и в бессмысленности как жизни, так и смерти.
Чтобы окончательно убедить нас в абсурдности, Моран пишет: "Полночь. Дождь стучится в окно. Была не полночь. Не было дождя."