What do you think?
Rate this book
Колдун Тамат
Роман Андрея Дудко — психоделическая пародия на автофикшн. Главный герой, фейковый альтер эго писателя, бросает семью, работу и удаляется в провинциальный город Слоним, чтобы в уединении пустого фамильного дома создать литературный шедевр.
Однако алкоголь, случайные половые контакты и живущие в городе фантомы детства мешают творчеству. Вместо того, чтобы писать книгу, герой шаг за шагом спускается в собственные глубины, как в захламлённый подвал, где под удивительными диковинками скрывается живой источник литературы.
Однако алкоголь, случайные половые контакты и живущие в городе фантомы детства мешают творчеству. Вместо того, чтобы писать книгу, герой шаг за шагом спускается в собственные глубины, как в захламлённый подвал, где под удивительными диковинками скрывается живой источник литературы.
360 pages, Paperback
Published January 1, 2025
Ratings & Reviews
Friends & Following
Create a free account to discover what your friends think of this book!
Community Reviews
Displaying 1 - 1 of 1 review
September 30, 2026
Андрей Дудко. «Колдун Тамат», или Эго на хлебе и воде
Есть писатели, которые долго ищут героя. Андрей Дудко, кажется, нашёл его довольно давно. Это Андрей Дудко.
В «Колдуне Тамате» герой садится в электричку и едет в Слоним писать книгу. Там ему мешают старые друзья, алкоголь, прошлое, герои предыдущих книг и, вероятно, самое неприятное из всех обстоятельств — необходимость оставаться собой. В конце он что-то понимает, и ему становится хорошо. Даже пересказ этого сюжета, по признанию Павла Антипова, оказывается делом довольно сложным. Сам Дудко объясняет проще: «Смысл как раз в том, что не надо пересказывать — читать надо». Это, пожалуй, справедливо: некоторые книги действительно лучше читать, чем пересказывать, но есть и такие, которые особенно полезно пересказывать именно потому, что при пересказе выясняется, что происходило примерно то же самое, что происходило в объяснении автора о том, что происходило.
Дудко называет «Колдуна Тамата» «психоделической пародией на автофикшн». Слово «пародия» здесь выполняет примерно ту же функцию, что слово «альтер эго»: оно позволяет писателю рассказать о себе, не признаваясь окончательно, что он рассказывает о себе. Главный герой — писатель, он едет писать книгу, его творчество становится содержанием книги, его предыдущие книги становятся персонажами, его литературные амбиции становятся сюжетом, а его отношение к собственному эго превращается в философию произведения. И всё это, разумеется, не автофикшн, а псевдоавтофикшн, что, конечно, принципиально, по крайней мере для автора.
Дудко интересует вопрос: «Можно ли стать Львом Толстым, Гоголем или Иисусом?» Формулировка прекрасная, особенно если начинать с самого себя, в ней есть что-то от детской игры, в которой мальчик примеряет генеральскую форму и одновременно решает, кем будет, когда вырастет. Проблема возникает там, где книга хочет быть одновременно книгой о писателе, книгой о природе творчества и книгой о невозможности свести творчество к личности писателя, а писатель при этом остаётся главным объектом исследования.
Здесь особенно забавно вспомнить Валянціна Акудовіча, которого Дудко сам упоминает как автора, у которого слишком много этого «я-я-я». В тексте «Эгоизм» Акудович, напротив, пишет: «менш за ўсё мяне цікавіць маё Я», а затем формулирует куда более интересное желание — «Мяне вабіць магчымасць тварыць творцу мяне». В этой разнице, пожалуй, и проходит граница между литературой о себе и литературой, которая использует себя как материал для выхода за пределы себя. У Акудовіча собственное «я» не является конечным пунктом интереса, тогда как у Дудко именно оно становится предметом бесконечного исследования.
Сам Дудко говорит, что эго должно сидеть «в углу, на цепи», на хлебе и воде, под тотальным контролем. Фраза прекрасная, особенно если посмотреть, что происходит с этим эго внутри самого романа. Оно действительно оказывается на цепи, но цепь достаточно длинная, чтобы пройти через весь текст, стать его героем и главным предметом разговора. Впрочем, Дудко здесь достаточно честен: на вопрос, удалось ли ему победить эго, он отвечает, что не поборол его и что побороть его невозможно, его можно только отслеживать и держать.
В этом смысле «Колдун Тамат» действительно интереснее собственного замысла. Это не столько роман о победе над эго, сколько роман о его наблюдении, а наблюдение за собой — довольно опасное занятие: пока человек исследует собственный нарциссизм, он всё равно очень внимательно смотрит на себя. Можно назвать это самокритикой, можно — исследованием механизма самоутверждения, можно создать для себя альтер эго, но читатель не обязан принимать авторское название процесса за сам процесс.
И здесь полезно сравнить Дудко с Татьяной Замировской. В «Свечах Апокалипсиса» она пишет, что «автор в нем не равен себе», а созданная идентичность становится «вспомогательной» и в итоге оказывается частью текста, который «подчинил себе реальность». Это совсем другая модель альтер эго: персонаж нужен не для того, чтобы безопасно продолжить автора в книге, а для того, чтобы текст получил возможность изменить самого автора. У Дудко же альтер эго в конечном счёте возвращает нас к исходной точке — к Дудко, который наблюдает за Дудко и объясняет, как именно Дудко должен относиться к Дудко.
Особенно любопытен в этом смысле разговор Дудко об автофикшне. Он перечисляет Малапарте, Хемингуэя, Буковского, Селина, Лимонова, Кнаусгора, Антипова, Васякину, Арно и говорит о них как о разных лицах одной головы, которая кушает человечину с исключительным аппетитом. Образ сильный, но тогда возникает вопрос: что происходит, когда писатель вместо чужой человечины начинает есть собственное отражение? Вероятно, получается «Колдун Тамат».
Дудко связывает это с властью: писатель берёт персонажа, помещает его на страницу и там побеждает. Но литература о человеке, который превращает собственное эго в объект тотального наблюдения, сама становится формой власти, поскольку автор заранее знает о герое больше, чем герой знает о себе. Он может заставить его пить, ехать в Слоним, встречаться с героями собственных книг и в конце получить прозрение. Герой ничего не может возразить, потому что он сидит внутри текста.
Самая смешная часть этой конструкции заключается в том, что Дудко совершенно не скрывает собственных литературных амбиций. На вопрос о том, что он хочет сделать, он отвечает: «Можно ли стать Львом Толстым, Гоголем или Иисусом?», среди своих литературных отцов называет Гоголя и Фицджеральда, а среди любимых современных авторов — Пинчона, Франзена, Дэвида Фостера Уоллеса, Стюарта Хоума, Гирли Уэллса, Сорокина и Набокова. Список совершенно нормальный, даже хороший, но после него особенно забавно читать признание: «Я писал, чтобы жанр был не похож ни на что, что я читал», а затем: «Поэтому книга ни на что не похожа». Литературная уникальность здесь приобретает почти математическую форму: я прочитал много книг, я написал книгу, моя книга ни на что не похожа, следовательно, моя книга уникальна. Это примерно тот же логический аппарат, которым человек может доказать, что его ребёнок гениален, потому что он никогда не встречал другого ребёнка, который был бы именно этим ребёнком.
Впрочем, у Дудко есть и более скромная формулировка: он хочет, чтобы «книжка была прочитана». Это желание трудно осуждать, поскольку любой писатель хочет, чтобы его читали. Но здесь снова возникает перекличка с Акудовичем, который писал: «Спачатку пісьменьнік цікавы тым, што ён сам піша. А пазьней тым, што пра яго пішуць іншыя». В этой формуле есть неприятная для автора «Колдуна Тамата» вещь: после выхода книги писатель перестаёт полностью контролировать собственное значение, потому что начинается чужое чтение, чужая интерпретация и чужие тексты о нём. Возможно, именно поэтому Дудко так подробно объясняет собственную книгу ещё до того, как читатель успевает объяснить её себе.
Здесь «Колдун Тамат» сталкивается с ещё одной проблемой. Книга хочет быть исследованием творчества, но всё время возвращается к писателю, который этим творчеством занимается. Слоним становится внутренним пространством, внутреннее пространство — творчеством, творчество — писателем, писатель — эго, а эго — книгой. В результате получается довольно замкнутая система, где всё объясняет всё остальное, но почти всё в конечном счёте объясняет одного человека.
Самое интересное происходит там, где Дудко говорит о «гигиене». Он утверждает, что «Колдун Тамат» гигиеничен и не обрастает идеями, его интересует творчество в той верхней точке, пока оно ещё не становится человеком и не начинает обрастать завистью, тщеславием, эгоизмом и идеями. Здесь хочется поверить автору, потому что литература без человеческих качеств действительно могла бы быть удивительной вещью: без зависти, без тщеславия, без эгоизма, без идей, без автора и, возможно, без читателя. Остаётся только чистое творчество, правда, тогда не совсем понятно, зачем вообще нужен роман.
Тем более что сам роман довольно быстро предъявляет весь набор того, от чего вроде бы собирался очиститься. Здесь есть писатель, его эго, литературные амбиции, Гоголь, Толстой, ранний Пелевин, Иисус, Слоним, предыдущие книги — «Наша фабрика», «Сфагнумы» и, если я правильно помню, ещё один обэриутский текст, поэма про супергероя, — есть будущие книги, есть издатель с чистыми руками и горячим сердцем, есть литературный информационный ресурс, есть интервью, есть разговор о жанре и литературной репутации, а за всем этим, конечно, стоит сам автор, который одновременно является героем, наблюдателем героя и человеком, объясняющим читателю, почему всё это не следует воспринимать слишком буквально. То есть от человеческого материала книга как раз никуда не уходит, она просто переименовывает его в литературную рефлексию.
Именно здесь Замировская предлагает почти противоположную логику, когда говорит: «Практики сдерживания делают письмо намного лучше, потому что они включают в него больше работы». Сдерживание в таком понимании не означает посадить эго на цепь и следить за ним, оно означает создать дистанцию между автором и материалом, дать тексту возможность сопротивляться авторскому замыслу. В «Колдуне Тамате» это сопротивление гораздо слабее: автор заранее знает, что его эго — проблема, заранее сообщает, что он эту проблему видит, и тем самым превращает сам факт самокритики в ещё одно подтверждение авторского контроля.
Поэтому было бы слишком легко объявить «Колдуна Тамата» просто нарциссическим упражнением. Дудко слишком умён для такого простого обвинения: он понимает механизм, признаёт, что эго невозможно окончательно победить, видит связь автофикшна с властью и достаточно хорошо чувствует собственную литературную позу. Именно поэтому книга оказывается интереснее плохо замаскированной автобиографии. Это книга о человеке, который понимает, что всё время смотрит на себя, и всё равно продолжает смотреть, причём превращает это наблюдение в сюжет, философию и литературную программу.
Эго в результате не уничтожено, а вполне цивилизованно устроено: ему выдали хлеб, посадили на цепь, объяснили правила поведения и разрешили писать роман. Эго, разумеется, написало роман, причём вместе с издателем, предыдущими книгами, будущими книгами, интервью, литературным ресурсом и всем остальным хозяйством вокруг него. И, возможно, в этом и состоит главное чудо «Колдуна Тамата»: не стать Гоголем, Толстым или Иисусом и даже не победить собственное эго, а научиться так убедительно рассказывать о борьбе с ним, чтобы читатель на некоторое время забыл о самом простом вопросе — кто всё это время говорит. Ответ находится на обложке: Андрей Дудко. Колдун Тамат, вероятно, только его литературный заместитель.
Есть писатели, которые долго ищут героя. Андрей Дудко, кажется, нашёл его довольно давно. Это Андрей Дудко.
В «Колдуне Тамате» герой садится в электричку и едет в Слоним писать книгу. Там ему мешают старые друзья, алкоголь, прошлое, герои предыдущих книг и, вероятно, самое неприятное из всех обстоятельств — необходимость оставаться собой. В конце он что-то понимает, и ему становится хорошо. Даже пересказ этого сюжета, по признанию Павла Антипова, оказывается делом довольно сложным. Сам Дудко объясняет проще: «Смысл как раз в том, что не надо пересказывать — читать надо». Это, пожалуй, справедливо: некоторые книги действительно лучше читать, чем пересказывать, но есть и такие, которые особенно полезно пересказывать именно потому, что при пересказе выясняется, что происходило примерно то же самое, что происходило в объяснении автора о том, что происходило.
Дудко называет «Колдуна Тамата» «психоделической пародией на автофикшн». Слово «пародия» здесь выполняет примерно ту же функцию, что слово «альтер эго»: оно позволяет писателю рассказать о себе, не признаваясь окончательно, что он рассказывает о себе. Главный герой — писатель, он едет писать книгу, его творчество становится содержанием книги, его предыдущие книги становятся персонажами, его литературные амбиции становятся сюжетом, а его отношение к собственному эго превращается в философию произведения. И всё это, разумеется, не автофикшн, а псевдоавтофикшн, что, конечно, принципиально, по крайней мере для автора.
Дудко интересует вопрос: «Можно ли стать Львом Толстым, Гоголем или Иисусом?» Формулировка прекрасная, особенно если начинать с самого себя, в ней есть что-то от детской игры, в которой мальчик примеряет генеральскую форму и одновременно решает, кем будет, когда вырастет. Проблема возникает там, где книга хочет быть одновременно книгой о писателе, книгой о природе творчества и книгой о невозможности свести творчество к личности писателя, а писатель при этом остаётся главным объектом исследования.
Здесь особенно забавно вспомнить Валянціна Акудовіча, которого Дудко сам упоминает как автора, у которого слишком много этого «я-я-я». В тексте «Эгоизм» Акудович, напротив, пишет: «менш за ўсё мяне цікавіць маё Я», а затем формулирует куда более интересное желание — «Мяне вабіць магчымасць тварыць творцу мяне». В этой разнице, пожалуй, и проходит граница между литературой о себе и литературой, которая использует себя как материал для выхода за пределы себя. У Акудовіча собственное «я» не является конечным пунктом интереса, тогда как у Дудко именно оно становится предметом бесконечного исследования.
Сам Дудко говорит, что эго должно сидеть «в углу, на цепи», на хлебе и воде, под тотальным контролем. Фраза прекрасная, особенно если посмотреть, что происходит с этим эго внутри самого романа. Оно действительно оказывается на цепи, но цепь достаточно длинная, чтобы пройти через весь текст, стать его героем и главным предметом разговора. Впрочем, Дудко здесь достаточно честен: на вопрос, удалось ли ему победить эго, он отвечает, что не поборол его и что побороть его невозможно, его можно только отслеживать и держать.
В этом смысле «Колдун Тамат» действительно интереснее собственного замысла. Это не столько роман о победе над эго, сколько роман о его наблюдении, а наблюдение за собой — довольно опасное занятие: пока человек исследует собственный нарциссизм, он всё равно очень внимательно смотрит на себя. Можно назвать это самокритикой, можно — исследованием механизма самоутверждения, можно создать для себя альтер эго, но читатель не обязан принимать авторское название процесса за сам процесс.
И здесь полезно сравнить Дудко с Татьяной Замировской. В «Свечах Апокалипсиса» она пишет, что «автор в нем не равен себе», а созданная идентичность становится «вспомогательной» и в итоге оказывается частью текста, который «подчинил себе реальность». Это совсем другая модель альтер эго: персонаж нужен не для того, чтобы безопасно продолжить автора в книге, а для того, чтобы текст получил возможность изменить самого автора. У Дудко же альтер эго в конечном счёте возвращает нас к исходной точке — к Дудко, который наблюдает за Дудко и объясняет, как именно Дудко должен относиться к Дудко.
Особенно любопытен в этом смысле разговор Дудко об автофикшне. Он перечисляет Малапарте, Хемингуэя, Буковского, Селина, Лимонова, Кнаусгора, Антипова, Васякину, Арно и говорит о них как о разных лицах одной головы, которая кушает человечину с исключительным аппетитом. Образ сильный, но тогда возникает вопрос: что происходит, когда писатель вместо чужой человечины начинает есть собственное отражение? Вероятно, получается «Колдун Тамат».
Дудко связывает это с властью: писатель берёт персонажа, помещает его на страницу и там побеждает. Но литература о человеке, который превращает собственное эго в объект тотального наблюдения, сама становится формой власти, поскольку автор заранее знает о герое больше, чем герой знает о себе. Он может заставить его пить, ехать в Слоним, встречаться с героями собственных книг и в конце получить прозрение. Герой ничего не может возразить, потому что он сидит внутри текста.
Самая смешная часть этой конструкции заключается в том, что Дудко совершенно не скрывает собственных литературных амбиций. На вопрос о том, что он хочет сделать, он отвечает: «Можно ли стать Львом Толстым, Гоголем или Иисусом?», среди своих литературных отцов называет Гоголя и Фицджеральда, а среди любимых современных авторов — Пинчона, Франзена, Дэвида Фостера Уоллеса, Стюарта Хоума, Гирли Уэллса, Сорокина и Набокова. Список совершенно нормальный, даже хороший, но после него особенно забавно читать признание: «Я писал, чтобы жанр был не похож ни на что, что я читал», а затем: «Поэтому книга ни на что не похожа». Литературная уникальность здесь приобретает почти математическую форму: я прочитал много книг, я написал книгу, моя книга ни на что не похожа, следовательно, моя книга уникальна. Это примерно тот же логический аппарат, которым человек может доказать, что его ребёнок гениален, потому что он никогда не встречал другого ребёнка, который был бы именно этим ребёнком.
Впрочем, у Дудко есть и более скромная формулировка: он хочет, чтобы «книжка была прочитана». Это желание трудно осуждать, поскольку любой писатель хочет, чтобы его читали. Но здесь снова возникает перекличка с Акудовичем, который писал: «Спачатку пісьменьнік цікавы тым, што ён сам піша. А пазьней тым, што пра яго пішуць іншыя». В этой формуле есть неприятная для автора «Колдуна Тамата» вещь: после выхода книги писатель перестаёт полностью контролировать собственное значение, потому что начинается чужое чтение, чужая интерпретация и чужие тексты о нём. Возможно, именно поэтому Дудко так подробно объясняет собственную книгу ещё до того, как читатель успевает объяснить её себе.
Здесь «Колдун Тамат» сталкивается с ещё одной проблемой. Книга хочет быть исследованием творчества, но всё время возвращается к писателю, который этим творчеством занимается. Слоним становится внутренним пространством, внутреннее пространство — творчеством, творчество — писателем, писатель — эго, а эго — книгой. В результате получается довольно замкнутая система, где всё объясняет всё остальное, но почти всё в конечном счёте объясняет одного человека.
Самое интересное происходит там, где Дудко говорит о «гигиене». Он утверждает, что «Колдун Тамат» гигиеничен и не обрастает идеями, его интересует творчество в той верхней точке, пока оно ещё не становится человеком и не начинает обрастать завистью, тщеславием, эгоизмом и идеями. Здесь хочется поверить автору, потому что литература без человеческих качеств действительно могла бы быть удивительной вещью: без зависти, без тщеславия, без эгоизма, без идей, без автора и, возможно, без читателя. Остаётся только чистое творчество, правда, тогда не совсем понятно, зачем вообще нужен роман.
Тем более что сам роман довольно быстро предъявляет весь набор того, от чего вроде бы собирался очиститься. Здесь есть писатель, его эго, литературные амбиции, Гоголь, Толстой, ранний Пелевин, Иисус, Слоним, предыдущие книги — «Наша фабрика», «Сфагнумы» и, если я правильно помню, ещё один обэриутский текст, поэма про супергероя, — есть будущие книги, есть издатель с чистыми руками и горячим сердцем, есть литературный информационный ресурс, есть интервью, есть разговор о жанре и литературной репутации, а за всем этим, конечно, стоит сам автор, который одновременно является героем, наблюдателем героя и человеком, объясняющим читателю, почему всё это не следует воспринимать слишком буквально. То есть от человеческого материала книга как раз никуда не уходит, она просто переименовывает его в литературную рефлексию.
Именно здесь Замировская предлагает почти противоположную логику, когда говорит: «Практики сдерживания делают письмо намного лучше, потому что они включают в него больше работы». Сдерживание в таком понимании не означает посадить эго на цепь и следить за ним, оно означает создать дистанцию между автором и материалом, дать тексту возможность сопротивляться авторскому замыслу. В «Колдуне Тамате» это сопротивление гораздо слабее: автор заранее знает, что его эго — проблема, заранее сообщает, что он эту проблему видит, и тем самым превращает сам факт самокритики в ещё одно подтверждение авторского контроля.
Поэтому было бы слишком легко объявить «Колдуна Тамата» просто нарциссическим упражнением. Дудко слишком умён для такого простого обвинения: он понимает механизм, признаёт, что эго невозможно окончательно победить, видит связь автофикшна с властью и достаточно хорошо чувствует собственную литературную позу. Именно поэтому книга оказывается интереснее плохо замаскированной автобиографии. Это книга о человеке, который понимает, что всё время смотрит на себя, и всё равно продолжает смотреть, причём превращает это наблюдение в сюжет, философию и литературную программу.
Эго в результате не уничтожено, а вполне цивилизованно устроено: ему выдали хлеб, посадили на цепь, объяснили правила поведения и разрешили писать роман. Эго, разумеется, написало роман, причём вместе с издателем, предыдущими книгами, будущими книгами, интервью, литературным ресурсом и всем остальным хозяйством вокруг него. И, возможно, в этом и состоит главное чудо «Колдуна Тамата»: не стать Гоголем, Толстым или Иисусом и даже не победить собственное эго, а научиться так убедительно рассказывать о борьбе с ним, чтобы читатель на некоторое время забыл о самом простом вопросе — кто всё это время говорит. Ответ находится на обложке: Андрей Дудко. Колдун Тамат, вероятно, только его литературный заместитель.
Displaying 1 - 1 of 1 review