What do you think?
Rate this book
Оставьте мою душу в покое: Почти всё
Эта книга - наиболее полное издание произведений Венедикта Ерофеева. Ворвавшийся в русскую литературу, по словам В. Лакшина, беззаконным метеором, он и сгорел рано, как метеор, но оставленный им след необычайно ярок: талантливые и неповторимые "Москва - Петушки", эссе "Василий Розанов глазами эксцентрика", трагедия "Вальпургиева ночь, или шаги Командора" и другие произведения увидят свет собранными в одном томе.
Содержание:
Михаил Эпштейн. После карнавала или вечный Веничка (статья), с. 3-30
Краткие биографические сведения, с. 31-32
Поэма
Венедикт Ерофеев. Москва — Петушки (повесть), с. 35-136
Проза
Венедикт Ерофеев. Благовествование (повесть), с. 139-148
Венедикт Ерофеев. Василий Розанов глазами эксцентрика (эссе), с. 149-164
Венедикт Ерофеев. Саша Черный и другие (эссе), с. 165-166
Венедикт Ерофеев. Моя маленькая лениниана, с. 167-178
Драматургия
Венедикт Ерофеев. Вальпургиева ночь, или Шаги командора (пьеса), с. 181-257
Венедикт Ерофеев. Диссиденты, или Фанни Каплан (пьеса), с. 258-280
Венедикт Ерофеев. Из записных книжек, с. 282-402
Черноусый (И. Авдиев) Некролог, «сотканный из пылких и блестящих натяжек» (послесловие), с. 403-407
Содержание:
Михаил Эпштейн. После карнавала или вечный Веничка (статья), с. 3-30
Краткие биографические сведения, с. 31-32
Поэма
Венедикт Ерофеев. Москва — Петушки (повесть), с. 35-136
Проза
Венедикт Ерофеев. Благовествование (повесть), с. 139-148
Венедикт Ерофеев. Василий Розанов глазами эксцентрика (эссе), с. 149-164
Венедикт Ерофеев. Саша Черный и другие (эссе), с. 165-166
Венедикт Ерофеев. Моя маленькая лениниана, с. 167-178
Драматургия
Венедикт Ерофеев. Вальпургиева ночь, или Шаги командора (пьеса), с. 181-257
Венедикт Ерофеев. Диссиденты, или Фанни Каплан (пьеса), с. 258-280
Венедикт Ерофеев. Из записных книжек, с. 282-402
Черноусый (И. Авдиев) Некролог, «сотканный из пылких и блестящих натяжек» (послесловие), с. 403-407
416 pages, Hardcover
First published January 1, 1995
11 people want to read
About the author
Venedikt Erofeev
32 books116 followersVenedikt Vasilyevich Erofeev (Венедикт Ерофеев) was a Russian writer.
He managed to enter the philology department of the Moscow State University but was expelled from the University after a year and a half because he did not attend compulsory military training.
Later he studied in several more institutes in different towns including Kolomna and Vladimir but he has never managed to graduate from any, usually being expelled due to his "amoral behaviour" (freethinking).
Between 1958 and 1975 Yerofeyev lived without propiska in towns in Russia, Ukraine, Belarus and Lithuania, also spending some time in Uzbekistan and Tadjikistan, doing different low-qualified and underpaid jobs.
Yerofeyev is best known for his 1969 poem in prose Moscow-Petushki (several English translations exist, including Moscow to the End of the Line and Moscow Stations). It is an account of a journey from Moscow to Petushki (Vladimir Oblast) by train, a journey soaked in alcohol. During the trip, the hero recounts some of the fantastic escapades he participated in, including declaring war on Norway, and charting the drinking habits of his colleagues when leader of a cable laying crew.
Yerofeyev died of throat cancer.
He managed to enter the philology department of the Moscow State University but was expelled from the University after a year and a half because he did not attend compulsory military training.
Later he studied in several more institutes in different towns including Kolomna and Vladimir but he has never managed to graduate from any, usually being expelled due to his "amoral behaviour" (freethinking).
Between 1958 and 1975 Yerofeyev lived without propiska in towns in Russia, Ukraine, Belarus and Lithuania, also spending some time in Uzbekistan and Tadjikistan, doing different low-qualified and underpaid jobs.
Yerofeyev is best known for his 1969 poem in prose Moscow-Petushki (several English translations exist, including Moscow to the End of the Line and Moscow Stations). It is an account of a journey from Moscow to Petushki (Vladimir Oblast) by train, a journey soaked in alcohol. During the trip, the hero recounts some of the fantastic escapades he participated in, including declaring war on Norway, and charting the drinking habits of his colleagues when leader of a cable laying crew.
Yerofeyev died of throat cancer.
Ratings & Reviews
Friends & Following
Create a free account to discover what your friends think of this book!
Community Reviews
Displaying 1 - 2 of 2 reviews
June 8, 2015
Стало нужно перечитать вдруг еще одного героя русского подполья — Венедикта Ерофеева. Еще один писатель, которому мы благодарны за модификацию нашего сегодняшнего языка (даже обиходного), взгляд на мир и восприятие реальности. Заодно вспомнилось, что многие обороты, которыми мы беззастенчиво пользуемся, ввел именно Веничка. Так что перечитывать его полезно еще и по этой причине.
А кем его только не называли — и юродивым, и богоискателем, и абсурдистом, и черным юмористом. Все это, наверное, правда. Не уверен я только в одном — в его предначертанном писательстве. Потому что писатель Веничка, как об этом говорит небольшой корпус его работ, а подтверждают записные книжки, — случайный. Основной формат его высказывания — афоризм, коан. Главное в том, что сейчас, по прошествии лет, видится отчетливей, уже без увлеченности хохотом в его текстах: Веничка — настоящий дзэн-мастер, причем без скидок на «бессмысленный и беспощадный» «русский дзэн». Поэтому точнее всё в нем определяется через частицу «не».
Ну и про́клятый поэт, само собой, — куда ж без этого, с чемоданчиком разнообразного бухла вместо гашиша и опия. К этим романтикам-индивидуалистам он, пожалуй, ближе всего, в какую ячею бы ни совали его любители совать все в ячеи. Да и принимать на веру многие Венины максимы довольно опасно — чтобы лучше его понимать, мне кажется, лучше пребывать в состоянии «перманентности и креативности», достигаемом приемом сопоставимого количества жидкостей сопоставимого качества, а где сейчас взять столько «Солнцедара» или жидкости от потливости ног, я даже не знаю.
Итак, ясно, понимание Венички, в принципе, достижимо творческим сочетанием внутренней химии и внешних условий эксперимента. С последними все несколько проще: только досужие критики наивно полагали в начале 90-х что Совку настал пиздец, а следующий век (наш, вот этот самый, нынешний) будет веком чувствительности и сентиментальности. Ха! Совок был порождением русской хтони — при чтении Вениной поэмы это становится до гомерического очевидным — и как таковой продукт никуда не делся, а всплеск недужных иллюзий в 90-х так и остался статистическим выбросом, а никакой не новой тенденцией и тем более не поворотом к человеческой цивилизации. С демонтажем четырехбуквенных акронимов хтонь никуда не делать — просто вернулась к исконным своим формам: правления — тираническому абсолютизму, вполне феодальному, — и бытования — гниению/гноению/прокисанию, процессу еще более древнему. Тут не 1917 год изблевывать — тут бы привыкнуть к итогам 1861-го. Некрасивый глагол здесь неслучаен — тошнить всем этим просто невозможно.
Что ж до сентиментализма, к коему Веню причисляют, то он для русских болот был и остается зверушкой импортной, вроде картофеля. Пусть оставаясь в традиции, Веня все же — изгой. Но он не протестует — это было бы чересчур для излюбленных им тапочек и отсутствия шлафрока, протестовать — слишком много чести для «всей этой хуйни», протестовать — приравнивать себя и ее. Да и против чего? Нет, Веня всего этого просто не принимает и формой неприятия выбирает недеяние. И «Ханаанский бальзам», конечно. Такая вот у него борьба с энтропией, про которую критики в начале 90-х тоже мало что понимали.
Самая, пожалуй, любопытная грань (а кто и впрямь даже сейчас, не прибегая к помощи интернета, может сказать, сколько граней в граненом стакане? видите, ничего не изменилось) в осмыслении Венички — это его богоискательство. По-прежнему отвратительны старания кооптировать его в ряды организованно верующих — да в любые ряды, если уж на то пошло. Он не только наднационален, но и надрелигиозен — это все равно, что формировать партию сдающих тару, и то в такой попытке причислить его к «нашим» смысла было бы больше. Ну, пил, конечно, и? Ведь сама поэма его — одновременно гимн недоходяжеству и реквием претеритизма. Ни в одной организованной религии мира малодушные и легковесные — качества, наиболее Веничкой ценившиеся, — не спасутся, там нет шансов. Не стоит забывать и того, что в то время само богоискательство было протестным актом, а Веничка, по сути и духу будучи индивидуалистом-протестантом, не протестовал и в этом. Согласно собственному, очень личному изводу буддизма он выбрал для своей души, похоже, третий путь: ни языческий марксизм, ни православие, армию распустить. И стал католиком. Видимо, и друзья помогли определиться. В итоге парадоксально получилась эдакая фронда в квадрате.
Хотя Новый Завет (и русская поэзия) для него — в первую очередь те два пальца, при помощи которых он изблевывал из себя помои Совка. Пробный камень его — Розанов. А его собственные тексты, в свою очередь, — оселки, на которых затачивается и наше восприятие реальности, в том числе — нынешней, через четверть века после его смерти. Не нужно быть семи пядей нигде, чтобы понимать, что мы ровно сейчас обитаем в пространстве его «Вальпургиевой ночи». Причем, самому Веничке даже особым провидцем не нужно было быть тридцать лет назад, а просто видеть, насколько этот ад на здешних территориях неизбывен. Недаром в записных книжках осталась фраза про «снять мансарду на бульваре Сен-Жермен» — выглядит странно, однако в контексте очень понятно: это недостижимая мечта. Утешение страдающих сердец — это да, а вот не раз декларируемая любовь к «моему народу» с его известными глазами — я даже не знаю, какой идиот примет это заявление по номинативному номиналу.
Потешный Эпштейн, как это свойственно критикам, нагородил в эпохальной своей статье «Вечный Веничка» (1992) с три короба — но у него работа такая, не станем его судить: осмыслять по касательной, всё какими-то огородами и буераками. Но безусловно прав он был в одном: Веничка — миф. Мифом он сделал себя еще при жизни, поэтому нам не остается уже ничего — только его как такового и рассматривать, что ж поделать: мы не говорили с ним ночь о первопричине всех явлений, не бухали в одной электричке, даже не сидели на одном бревне, как некоторые (и многих некоторых уже нет с нами). Так что оставим его душу в покое.
А кем его только не называли — и юродивым, и богоискателем, и абсурдистом, и черным юмористом. Все это, наверное, правда. Не уверен я только в одном — в его предначертанном писательстве. Потому что писатель Веничка, как об этом говорит небольшой корпус его работ, а подтверждают записные книжки, — случайный. Основной формат его высказывания — афоризм, коан. Главное в том, что сейчас, по прошествии лет, видится отчетливей, уже без увлеченности хохотом в его текстах: Веничка — настоящий дзэн-мастер, причем без скидок на «бессмысленный и беспощадный» «русский дзэн». Поэтому точнее всё в нем определяется через частицу «не».
Ну и про́клятый поэт, само собой, — куда ж без этого, с чемоданчиком разнообразного бухла вместо гашиша и опия. К этим романтикам-индивидуалистам он, пожалуй, ближе всего, в какую ячею бы ни совали его любители совать все в ячеи. Да и принимать на веру многие Венины максимы довольно опасно — чтобы лучше его понимать, мне кажется, лучше пребывать в состоянии «перманентности и креативности», достигаемом приемом сопоставимого количества жидкостей сопоставимого качества, а где сейчас взять столько «Солнцедара» или жидкости от потливости ног, я даже не знаю.
Итак, ясно, понимание Венички, в принципе, достижимо творческим сочетанием внутренней химии и внешних условий эксперимента. С последними все несколько проще: только досужие критики наивно полагали в начале 90-х что Совку настал пиздец, а следующий век (наш, вот этот самый, нынешний) будет веком чувствительности и сентиментальности. Ха! Совок был порождением русской хтони — при чтении Вениной поэмы это становится до гомерического очевидным — и как таковой продукт никуда не делся, а всплеск недужных иллюзий в 90-х так и остался статистическим выбросом, а никакой не новой тенденцией и тем более не поворотом к человеческой цивилизации. С демонтажем четырехбуквенных акронимов хтонь никуда не делать — просто вернулась к исконным своим формам: правления — тираническому абсолютизму, вполне феодальному, — и бытования — гниению/гноению/прокисанию, процессу еще более древнему. Тут не 1917 год изблевывать — тут бы привыкнуть к итогам 1861-го. Некрасивый глагол здесь неслучаен — тошнить всем этим просто невозможно.
Что ж до сентиментализма, к коему Веню причисляют, то он для русских болот был и остается зверушкой импортной, вроде картофеля. Пусть оставаясь в традиции, Веня все же — изгой. Но он не протестует — это было бы чересчур для излюбленных им тапочек и отсутствия шлафрока, протестовать — слишком много чести для «всей этой хуйни», протестовать — приравнивать себя и ее. Да и против чего? Нет, Веня всего этого просто не принимает и формой неприятия выбирает недеяние. И «Ханаанский бальзам», конечно. Такая вот у него борьба с энтропией, про которую критики в начале 90-х тоже мало что понимали.
Самая, пожалуй, любопытная грань (а кто и впрямь даже сейчас, не прибегая к помощи интернета, может сказать, сколько граней в граненом стакане? видите, ничего не изменилось) в осмыслении Венички — это его богоискательство. По-прежнему отвратительны старания кооптировать его в ряды организованно верующих — да в любые ряды, если уж на то пошло. Он не только наднационален, но и надрелигиозен — это все равно, что формировать партию сдающих тару, и то в такой попытке причислить его к «нашим» смысла было бы больше. Ну, пил, конечно, и? Ведь сама поэма его — одновременно гимн недоходяжеству и реквием претеритизма. Ни в одной организованной религии мира малодушные и легковесные — качества, наиболее Веничкой ценившиеся, — не спасутся, там нет шансов. Не стоит забывать и того, что в то время само богоискательство было протестным актом, а Веничка, по сути и духу будучи индивидуалистом-протестантом, не протестовал и в этом. Согласно собственному, очень личному изводу буддизма он выбрал для своей души, похоже, третий путь: ни языческий марксизм, ни православие, армию распустить. И стал католиком. Видимо, и друзья помогли определиться. В итоге парадоксально получилась эдакая фронда в квадрате.
Хотя Новый Завет (и русская поэзия) для него — в первую очередь те два пальца, при помощи которых он изблевывал из себя помои Совка. Пробный камень его — Розанов. А его собственные тексты, в свою очередь, — оселки, на которых затачивается и наше восприятие реальности, в том числе — нынешней, через четверть века после его смерти. Не нужно быть семи пядей нигде, чтобы понимать, что мы ровно сейчас обитаем в пространстве его «Вальпургиевой ночи». Причем, самому Веничке даже особым провидцем не нужно было быть тридцать лет назад, а просто видеть, насколько этот ад на здешних территориях неизбывен. Недаром в записных книжках осталась фраза про «снять мансарду на бульваре Сен-Жермен» — выглядит странно, однако в контексте очень понятно: это недостижимая мечта. Утешение страдающих сердец — это да, а вот не раз декларируемая любовь к «моему народу» с его известными глазами — я даже не знаю, какой идиот примет это заявление по номинативному номиналу.
Потешный Эпштейн, как это свойственно критикам, нагородил в эпохальной своей статье «Вечный Веничка» (1992) с три короба — но у него работа такая, не станем его судить: осмыслять по касательной, всё какими-то огородами и буераками. Но безусловно прав он был в одном: Веничка — миф. Мифом он сделал себя еще при жизни, поэтому нам не остается уже ничего — только его как такового и рассматривать, что ж поделать: мы не говорили с ним ночь о первопричине всех явлений, не бухали в одной электричке, даже не сидели на одном бревне, как некоторые (и многих некоторых уже нет с нами). Так что оставим его душу в покое.
September 9, 2016
Я прочитал эту книгу в 1995 году запоем. Ее вся страна читала запоем. Вся страна тогда читала запоем. Да вся страна тогда жила запоем. Тогда бы я поставил автору пять и даже шесть звезд - и за язык запоем и за жизнь запоем. Прошло много лет, я перестал пить запоем, перестал пить вообще, посмотрел другими глазами на пьющих, на пьющих запоем, на страну пьющих, на страну пьющих запоем, на пьющих запоем, у которых виновата страна в том, что они пьют запоем, и которые утопили свой талант в запое, потом что в этом страна засунула им шило в горло.
И теперь я говорю - да пошел ты Венечка! Пошел ты со всеми своими почитателями, такими же алкашами и алкашками, потому что почитать невеликий твой талант могут только пьющие, а все пьющие - это алкаши. Ты сам засунул себе шило в горло, но и это было бы полбеды. Но ты помогаешь другим дуракам оправдывать свою никчемность и обвинять в ней страну. Вот что хреново-то, Веничка, вот что хреново.
И теперь я говорю - да пошел ты Венечка! Пошел ты со всеми своими почитателями, такими же алкашами и алкашками, потому что почитать невеликий твой талант могут только пьющие, а все пьющие - это алкаши. Ты сам засунул себе шило в горло, но и это было бы полбеды. Но ты помогаешь другим дуракам оправдывать свою никчемность и обвинять в ней страну. Вот что хреново-то, Веничка, вот что хреново.
Displaying 1 - 2 of 2 reviews