What do you think?
Регистрация
329 pages, ebook
Published September 18, 2026
About the author
Дмитрий Глуховский
32 books89 followersRU: Дмитрий Глуховский
BG: Дмитрий Глуховски
EN: Dmitry Glukhovsky
BG: Дмитрий Глуховски
EN: Dmitry Glukhovsky
Ratings & Reviews
Friends & Following
Create a free account to discover what your friends think of this book!
Community Reviews
Displaying 1 - 4 of 4 reviews
September 20, 2026
Прочитала за один вечер!
1) величайший текст, способность Глуховского чувствовать интонации, вот эту живую речь, диалоги, цепочки мыслей. Даже речь троих москвичей разная и всегда узнаваемая.
2) всех жалко, но и никого не жалко.
3) не поняла, второй раз П. Лазаренко - это задумка автора или недоработка корректора.
1) величайший текст, способность Глуховского чувствовать интонации, вот эту живую речь, диалоги, цепочки мыслей. Даже речь троих москвичей разная и всегда узнаваемая.
2) всех жалко, но и никого не жалко.
3) не поняла, второй раз П. Лазаренко - это задумка автора или недоработка корректора.
September 21, 2026
В некоторые моменты было тяжело читать, как и было задумано автором: тяжело дышать, комок в горле, глазам не веришь. Одни моменты казались до нелепости смешными.
Не прочитать нельзя было, потому что автор любимый.
Не прочитать нельзя было, потому что автор любимый.
September 23, 2026
Киндл пару раз чуть не полетел в стену, насколько меня бесили персонажи.
Правдиво, безысходно, тоскливо. Никакой надежды текст не оставляет.
Правдиво, безысходно, тоскливо. Никакой надежды текст не оставляет.
September 23, 2026
Завязка действительно интересная. Вот есть беременная от СВОшника Ульяна, которая узнает, что ее парень Саша раненый находится в госпитале в Москве. Есть мать Саши Татьяна, которая ждет новостей о пропавшем сыне и тоже собирается в Москву, узнав, что тот жив. Есть дядя Ульяны Максим, московский интеллигент и владелец независимого книжного, который постоянно мечется между желанием сделать хоть что-то протестное и страхом за собственную семью. У него Ульяна останавливается на время, чтобы проведать Сашу, но быстро выясняется, что на место вопроса любви приходит вопрос денег, который погружает всех персонажей в отвратительный водоворот подлости, предательства и жестокости.
Что удалось однозначно, это линия Ульяны. Она проходит путь от растерянной девчонки, которая даже вслух боится произнести слово «беременность», до человека, вполне способного воспроизвести то самое насилие, которое когда-то происходило над ней самой, стоит ей получить хоть немного больше власти, чем у нее было. Когда Глуховский решает не лезть с философствованиями в ее поток сознания, получается сильное наблюдение: места, где отчаяние показано через голый расчет цифр — сколько стоит фата, сколько положено вдове, сколько стоит ипотека и сколько можно выторговать у матери жениха. Ни одной метафоры, просто арифметика, и она бьет больнее любого красивого образа.
Максим как такой рефлексирующий интеллигент, который боится потерять состояние и семью, но при этом хочет сделать что-то хорошее, тоже написан глубоко и с большим сочувствием, и надо отдать должное Глуховскому, что он не превращает его совсем уж в героя: когда речь заходит о том, что жизнь встает на пути у принципов, он ведет себя не лучше, чем зет-патриоты.
Но структурные проблемы книги никуда не делись. Автор может посреди персонажных размышлений включить внезапно свою философию или расписать длиннющую метафору, чтобы читатель НУ ТОЧНО ПОНЯЛ, что он хотел сказать. Один и тот же тип монолога повторяется по одной и той же схеме почти без вариаций: тревога, перебор бытовых деталей, нарастающая паника, короткая отчаянная фраза в конце. Первый раз это работает отлично — но уже к середине книги узнаешь форму раньше, чем текст успевает ее развернуть.
Многие крупные сцены разрешаются не по логике конкретных людей в комнате, а по шаблону самой категории сцены. Сцена в банке, где героине предлагают решить проблему с ипотекой, отправив мужа на СВО, — эффектная сама по себе деталь, но сотрудница банка при этом существует исключительно как функция бездушной системы, без единой личной черты. То же самое с активистами, врывающимися в книжный магазин Максима с обвинениями в русофобии, — их описывают через физическое отвращение («рожи, как у тех, кто без очереди лезет»), а не через хоть какую-то узнаваемую психологию, беллетризация новостей скорее, чем честная попытка отобразить мотивацию таких персонажей.
Вообще, второстепенные герои здесь могут быть как и небанальными, со своей мотивацией, так и совершенно карикатурными, как скабрезные СВОшники в поезде, жирный (естественно) силовик, домогающийся Ульяны, тусовщик Кирилл, который разговаривает, словно родившийся прямо в тиктоке гомункул. Слишком многие из них выполняют роль чисто функциональную, и поэтому уже к последней третий книги от них устаешь.
Кстати, ровно ту же претензию — что второстепенные персонажи остаются бумажными, а силовики выписаны так, как их представляют люди, никогда не сталкивавшиеся с системой изнутри, — критики предъявляли еще «Тексту» восемь лет назад. Но там был интересный макгаффин в виде чужого смартфона и герой, который примерно равен автору по образованности и рефлексии и который потерял 8 лет в тюрьме, так что ему веришь и сопереживаешь. В «Регистрации» же часто обнаруживаешь себя как бы зрителем программы российского федерального ТВ о дележе гробовых, только снимает это все давно живущий в Германии режиссер.
В сухом остатке: одна по-настоящему прослеженная трансформация, один живой и честно написанный интеллигент, несколько сцен, держащихся на голой арифметике вместо метафор. Этого хватило бы на отличную повесть страниц на полтораста. На триста с лишним — не хватает, потому что все остальное пространство занимают люди-функции и монологи по одной схеме.
Что удалось однозначно, это линия Ульяны. Она проходит путь от растерянной девчонки, которая даже вслух боится произнести слово «беременность», до человека, вполне способного воспроизвести то самое насилие, которое когда-то происходило над ней самой, стоит ей получить хоть немного больше власти, чем у нее было. Когда Глуховский решает не лезть с философствованиями в ее поток сознания, получается сильное наблюдение: места, где отчаяние показано через голый расчет цифр — сколько стоит фата, сколько положено вдове, сколько стоит ипотека и сколько можно выторговать у матери жениха. Ни одной метафоры, просто арифметика, и она бьет больнее любого красивого образа.
Максим как такой рефлексирующий интеллигент, который боится потерять состояние и семью, но при этом хочет сделать что-то хорошее, тоже написан глубоко и с большим сочувствием, и надо отдать должное Глуховскому, что он не превращает его совсем уж в героя: когда речь заходит о том, что жизнь встает на пути у принципов, он ведет себя не лучше, чем зет-патриоты.
Но структурные проблемы книги никуда не делись. Автор может посреди персонажных размышлений включить внезапно свою философию или расписать длиннющую метафору, чтобы читатель НУ ТОЧНО ПОНЯЛ, что он хотел сказать. Один и тот же тип монолога повторяется по одной и той же схеме почти без вариаций: тревога, перебор бытовых деталей, нарастающая паника, короткая отчаянная фраза в конце. Первый раз это работает отлично — но уже к середине книги узнаешь форму раньше, чем текст успевает ее развернуть.
Многие крупные сцены разрешаются не по логике конкретных людей в комнате, а по шаблону самой категории сцены. Сцена в банке, где героине предлагают решить проблему с ипотекой, отправив мужа на СВО, — эффектная сама по себе деталь, но сотрудница банка при этом существует исключительно как функция бездушной системы, без единой личной черты. То же самое с активистами, врывающимися в книжный магазин Максима с обвинениями в русофобии, — их описывают через физическое отвращение («рожи, как у тех, кто без очереди лезет»), а не через хоть какую-то узнаваемую психологию, беллетризация новостей скорее, чем честная попытка отобразить мотивацию таких персонажей.
Вообще, второстепенные герои здесь могут быть как и небанальными, со своей мотивацией, так и совершенно карикатурными, как скабрезные СВОшники в поезде, жирный (естественно) силовик, домогающийся Ульяны, тусовщик Кирилл, который разговаривает, словно родившийся прямо в тиктоке гомункул. Слишком многие из них выполняют роль чисто функциональную, и поэтому уже к последней третий книги от них устаешь.
Кстати, ровно ту же претензию — что второстепенные персонажи остаются бумажными, а силовики выписаны так, как их представляют люди, никогда не сталкивавшиеся с системой изнутри, — критики предъявляли еще «Тексту» восемь лет назад. Но там был интересный макгаффин в виде чужого смартфона и герой, который примерно равен автору по образованности и рефлексии и который потерял 8 лет в тюрьме, так что ему веришь и сопереживаешь. В «Регистрации» же часто обнаруживаешь себя как бы зрителем программы российского федерального ТВ о дележе гробовых, только снимает это все давно живущий в Германии режиссер.
В сухом остатке: одна по-настоящему прослеженная трансформация, один живой и честно написанный интеллигент, несколько сцен, держащихся на голой арифметике вместо метафор. Этого хватило бы на отличную повесть страниц на полтораста. На триста с лишним — не хватает, потому что все остальное пространство занимают люди-функции и монологи по одной схеме.
Displaying 1 - 4 of 4 reviews