What do you think?
Rate this book
Мысль
Пьеса. Впервые опубликована в 1914 году.
- GenresRussia
74 pages, Kindle Edition
Published May 22, 2014
2 people are currently reading
24 people want to read
About the author
Leonid Andreyev
687 books415 followersLeonid Nikolayevich Andreyev (Russian: Леонид Николаевич Андреев; 1871-1919) was a Russian playwright and short-story writer who led the Expressionist movement in the national literature. He was active between the revolution of 1905 and the Communist revolution which finally overthrew the Tsarist government. His first story published was About a Poor Student, a narrative based upon his own experiences. It was not, however, until Gorky discovered him by stories appearing in the Moscow Courier and elsewhere that Andreyevs literary career really began. His first collection of stories appeared in 1901, and sold a quarter-million copies in short time. He was hailed as a new star in Russia, where his name soon became a byword. He published his short story, In the Fog in 1902. Although he started out in the Russian vein he soon startled his readers by his eccentricities, which grew even faster than his fame. His two best known stories may be The Red Laugh (1904) and The Seven Who Were Hanged (1908). His dramas include the Symbolist plays The Life of Man (1906), Tsar Hunger (1907), Black Masks (1908), Anathema (1909) and He Who Gets Slapped (1915).
Ratings & Reviews
Friends & Following
Create a free account to discover what your friends think of this book!
Community Reviews
Displaying 1 - 9 of 9 reviews
June 18, 2023
Отправной точкой конфликта явился отказ Татьяны Николаевны от предложения, сделанного Керженцевым, и предпочтение ему Алексея Савелова, за которого она впоследствии вышла замуж. Копя в душе обиду, чувство оскорбленного достоинства и поругания возвышенных чувств, усугубленное смехом Татьяны Николаевны, когда он напомнил ей об отказе, он начал разрабатывать план, как убить, но не понести наказание. По сравнению с Раскольниковым, задача усложняется нежеланием быть осужденным за убийство, желание возвыситься над законом и ощущение своего интеллектуального превосходства над правосудием, врачами-психиатрами и всеми теми, кто по роду службы должны будут давать оценку его состоянию и действиям. При этом, в постановку задачи было включено условие, что Татьяна Николаевна должна была знать, чья рука поразила ее мужа. Возомнив себя неким типом ницшеанского сверхчеловека, способного обмануть или перехитрить всех, он совершает задуманное и описывает на 8 листах в рамках судебно-психиатрического разбирательства.
Алексея он презирал, называя его ничтожным и красивым. Считая себя человеком, устроившим их брак, он хотел, чтобы она, сравнив его с беспутным мужем, оценила его. Но любила она Алексея, а разговаривать предпочитала с Керженцевым, и этим была счастлива.
Ненормальность начинает проскальзывать уже в первом листе: он пишет, что ему было жаль красивой головы убитого, его черепа.
"Я был единственный человек, которого я уважал", - пишет он о себе. Керженцев решает симулировать сумасшествие, убить, а потом "выздороветь". Около года ушло у него на чтение медицинской литературы. Наследственность была подходящей, ему нравилось притворяться.
В листе четвертом, симулянт делает заявление, что сиделка Маша, спросившая его, верит ли он в Бога, сама сумасшедшая. Он сделал этот вывод просто из того факта, что она необычная.
Перейдя у описанию своего отца, от речей которого в суде плакали не только нервные дамы, но и серьезные люди, он характеризует его, как человека, не понимавшего того нагромождения умных слов, которые он произносил. Описание отца имеет даже какой-то экзистенциалистский оттенок: "Я часто сомневался даже, существует ли он,- до того весь он был вовне, в звуках и жестах, и мне часто казалось, что это не человек, а мелькающий в синематографе образ, соединенный с граммофоном. Он не понимал, что он человек, что сейчас он живет, а потом умрет, и ничего не искал. И когда он ложился в постель, переставал двигаться и засыпал, он, наверное, не видел никаких снов и переставал существовать. " Своего отца он не уважал, и отец отвечал ему взаимностью.
Керженцев вспомнил, что у них была горничная Катя, которая была любовницей и отцу, и сыну, и когда отец умер, он пошел к Кате, и при этом в комнате явственно слышался голос дьячка, читающего заупокойные молитвы."... возвращаясь от Кати, я остановился перед трупом, сложил руки на груди, как Наполеон, и с комической гордостью посмотрел на него. И тут же вздрогнул, испугавшись шевельнувшегося покрывала. "
Этот человек хладнокровен, циничен, беспощаден и у него нет никакого уважения к смерти, к людям, к чувствам. Он страшен в своем бессердечии.
Убийство Алексея произошло со всем этим же набором качеств, только с добавлением мысли - он явственно ощущал свои чувства перед убийством, он представлял, как сердце жертвы перегоняет кровь, как наполняются сосуды на его висках. Он фиксировал и запоминал каждую секунду часа перед убийством, все малейшие нюансы, кто как посмотрел и какими движениями он убивал.
Мария Васильевна, со странным статусом экономки и отчасти жены, имевшей любовника на стороне, первой после убийства заметила какие-то страшные изменения в Керженцеве, отказавшись его поцеловать и выразив ужас, страх и отвращение.
Отослав Марью Васильевну, Керженцев улёгся на диване, с довольной улыбкой "как у актера после блестяще сыгранной роли." И теперь другая мысль, что он действительно сумасшедший, пришла к нему. Вот здесь, Андреев превзошел сам себя, здесь он так мощно написал о состоянии своего героя! Если Вы думаете, что это кульминация рассказа и все теперь ясно, то лист седьмой опровергает это, поскольку Керженцев также скрупулёзно и хладнокровно доказывает отсутствие сумасшествия, а объясняет свое состояние, что он как хороший актер заигрался, слишком вжился в свою роль.
В клинике он чувствовал желание ползать, царапать себя и выть. Но как только пополз, понял, что расхотел. Его мучает вопрос: "Кто же я — оправдывающийся сумасшедший или здоровый, сводящий себя с ума? "
"Вы станете доказывать, что я сумасшедший, — я докажу вам, что я здоров; вы станете доказывать, что я здоров, — я докажу вам, что я сумасшедший. Вы скажете, что нельзя красть, убивать и обманывать, потому что это безнравственность и преступление, а я вам докажу, что можно убивать и грабить, и что это очень нравственно. И вы будете мыслить и говорить, и я буду мыслить и говорить, и все мы будем правы, и никто из нас не будет прав. Где судья, который может рассудить нас и найти правду?"
"Никого в мире не любил я, кроме себя, а в себе я любил не это гнусное тело, которое любят и пошляки, — я любил свою человеческую мысль, свою свободу. Я ничего не знал и не знаю выше своей мысли, я боготворил ее — и разве она не стоила этого? Разве, как исполин, не боролась она со всем миром и его заблуждениями? На вершину высокой горы взнесла она меня, и я видел, как глубоко внизу копошились людишки с их мелкими животными страстями, с их вечным страхом перед жизнью и смертью, с их церквами, обеднями и молебнами.
Разве я не был и велик, и свободен, и счастлив? Как средневековый барон, засевший, словно в орлином гнезде, в своем неприступном замке, гордо и властно смотрит на лежащие внизу долины, — так непобедим и горд был я в своем замке, за этими черными костями. Царь над самим собой, я был царем и над миром.
И мне изменили. Подло, коварно, как изменяют женщины, холопы и — мысли. Мой замок стал моей тюрьмой. В моем замке напали на меня враги. Где же спасение? В неприступности замка, в толщине его стен — моя гибель. Голос не проходит наружу. И кто сильный спасет меня? Никто. Ибо никого нет сильнее меня, а я — я и есть единственный враг моего «я».
Подлая мысль изменила мне, тому, кто так верил в нее и ее любил. "
Он разотождествляет себя и свою мысль, мыслительную способность, он превозносит себя, как ницшевский Сверхчеловек. Он признается, что не испытывает раскаяния по поводу убийства Савелова, единственное, что он просит, чтобы его признали здоровым и сообщает, что ему нечего сказать в свое оправдание.
Рассказ несомненно хорош, и, большое спасибо за рекомендацию Нике. Андреев был великолепен в описаниях сцен сумасшествия, но и в хладнокровных размышлениях Сверхчеловека, он также превосходен. Но за всем этим великолепием, не видно мысли, идеи - что же автор хотел сказать? Что можно, как дышло, повернуть доказательство вменяемости или невменяемости, сумасшествия или здравого ума, в любую сторону при наличии хитрости, злокозненного интеллекта, природного актерского мастерства, изворотливости, цинизма и холодного расчета? Или задать головоломку и дискуссию, был ли Керженцев психически болен или здоров? В рассказе есть некое отсутствие мысли, которую автор хотел сказать, недосказанность. Завершение рассказа словом "Ничего", на вопрос о том, есть ли что сказать в оправдание, делает из этого рассказа подобием судебной хроники, газетного репортажа, и вряд ли что тут читатель самостоятельно додумает. У Андреевского героя по сравнению с Раскольниковым нет метаний, сомнений, душевной бури. Он спокоен, уверен, он другой, и сравнивать их бесполезно.
Алексея он презирал, называя его ничтожным и красивым. Считая себя человеком, устроившим их брак, он хотел, чтобы она, сравнив его с беспутным мужем, оценила его. Но любила она Алексея, а разговаривать предпочитала с Керженцевым, и этим была счастлива.
Ненормальность начинает проскальзывать уже в первом листе: он пишет, что ему было жаль красивой головы убитого, его черепа.
"Я был единственный человек, которого я уважал", - пишет он о себе. Керженцев решает симулировать сумасшествие, убить, а потом "выздороветь". Около года ушло у него на чтение медицинской литературы. Наследственность была подходящей, ему нравилось притворяться.
В листе четвертом, симулянт делает заявление, что сиделка Маша, спросившая его, верит ли он в Бога, сама сумасшедшая. Он сделал этот вывод просто из того факта, что она необычная.
Перейдя у описанию своего отца, от речей которого в суде плакали не только нервные дамы, но и серьезные люди, он характеризует его, как человека, не понимавшего того нагромождения умных слов, которые он произносил. Описание отца имеет даже какой-то экзистенциалистский оттенок: "Я часто сомневался даже, существует ли он,- до того весь он был вовне, в звуках и жестах, и мне часто казалось, что это не человек, а мелькающий в синематографе образ, соединенный с граммофоном. Он не понимал, что он человек, что сейчас он живет, а потом умрет, и ничего не искал. И когда он ложился в постель, переставал двигаться и засыпал, он, наверное, не видел никаких снов и переставал существовать. " Своего отца он не уважал, и отец отвечал ему взаимностью.
Керженцев вспомнил, что у них была горничная Катя, которая была любовницей и отцу, и сыну, и когда отец умер, он пошел к Кате, и при этом в комнате явственно слышался голос дьячка, читающего заупокойные молитвы."... возвращаясь от Кати, я остановился перед трупом, сложил руки на груди, как Наполеон, и с комической гордостью посмотрел на него. И тут же вздрогнул, испугавшись шевельнувшегося покрывала. "
Этот человек хладнокровен, циничен, беспощаден и у него нет никакого уважения к смерти, к людям, к чувствам. Он страшен в своем бессердечии.
Убийство Алексея произошло со всем этим же набором качеств, только с добавлением мысли - он явственно ощущал свои чувства перед убийством, он представлял, как сердце жертвы перегоняет кровь, как наполняются сосуды на его висках. Он фиксировал и запоминал каждую секунду часа перед убийством, все малейшие нюансы, кто как посмотрел и какими движениями он убивал.
Мария Васильевна, со странным статусом экономки и отчасти жены, имевшей любовника на стороне, первой после убийства заметила какие-то страшные изменения в Керженцеве, отказавшись его поцеловать и выразив ужас, страх и отвращение.
Отослав Марью Васильевну, Керженцев улёгся на диване, с довольной улыбкой "как у актера после блестяще сыгранной роли." И теперь другая мысль, что он действительно сумасшедший, пришла к нему. Вот здесь, Андреев превзошел сам себя, здесь он так мощно написал о состоянии своего героя! Если Вы думаете, что это кульминация рассказа и все теперь ясно, то лист седьмой опровергает это, поскольку Керженцев также скрупулёзно и хладнокровно доказывает отсутствие сумасшествия, а объясняет свое состояние, что он как хороший актер заигрался, слишком вжился в свою роль.
В клинике он чувствовал желание ползать, царапать себя и выть. Но как только пополз, понял, что расхотел. Его мучает вопрос: "Кто же я — оправдывающийся сумасшедший или здоровый, сводящий себя с ума? "
"Вы станете доказывать, что я сумасшедший, — я докажу вам, что я здоров; вы станете доказывать, что я здоров, — я докажу вам, что я сумасшедший. Вы скажете, что нельзя красть, убивать и обманывать, потому что это безнравственность и преступление, а я вам докажу, что можно убивать и грабить, и что это очень нравственно. И вы будете мыслить и говорить, и я буду мыслить и говорить, и все мы будем правы, и никто из нас не будет прав. Где судья, который может рассудить нас и найти правду?"
"Никого в мире не любил я, кроме себя, а в себе я любил не это гнусное тело, которое любят и пошляки, — я любил свою человеческую мысль, свою свободу. Я ничего не знал и не знаю выше своей мысли, я боготворил ее — и разве она не стоила этого? Разве, как исполин, не боролась она со всем миром и его заблуждениями? На вершину высокой горы взнесла она меня, и я видел, как глубоко внизу копошились людишки с их мелкими животными страстями, с их вечным страхом перед жизнью и смертью, с их церквами, обеднями и молебнами.
Разве я не был и велик, и свободен, и счастлив? Как средневековый барон, засевший, словно в орлином гнезде, в своем неприступном замке, гордо и властно смотрит на лежащие внизу долины, — так непобедим и горд был я в своем замке, за этими черными костями. Царь над самим собой, я был царем и над миром.
И мне изменили. Подло, коварно, как изменяют женщины, холопы и — мысли. Мой замок стал моей тюрьмой. В моем замке напали на меня враги. Где же спасение? В неприступности замка, в толщине его стен — моя гибель. Голос не проходит наружу. И кто сильный спасет меня? Никто. Ибо никого нет сильнее меня, а я — я и есть единственный враг моего «я».
Подлая мысль изменила мне, тому, кто так верил в нее и ее любил. "
Он разотождествляет себя и свою мысль, мыслительную способность, он превозносит себя, как ницшевский Сверхчеловек. Он признается, что не испытывает раскаяния по поводу убийства Савелова, единственное, что он просит, чтобы его признали здоровым и сообщает, что ему нечего сказать в свое оправдание.
Рассказ несомненно хорош, и, большое спасибо за рекомендацию Нике. Андреев был великолепен в описаниях сцен сумасшествия, но и в хладнокровных размышлениях Сверхчеловека, он также превосходен. Но за всем этим великолепием, не видно мысли, идеи - что же автор хотел сказать? Что можно, как дышло, повернуть доказательство вменяемости или невменяемости, сумасшествия или здравого ума, в любую сторону при наличии хитрости, злокозненного интеллекта, природного актерского мастерства, изворотливости, цинизма и холодного расчета? Или задать головоломку и дискуссию, был ли Керженцев психически болен или здоров? В рассказе есть некое отсутствие мысли, которую автор хотел сказать, недосказанность. Завершение рассказа словом "Ничего", на вопрос о том, есть ли что сказать в оправдание, делает из этого рассказа подобием судебной хроники, газетного репортажа, и вряд ли что тут читатель самостоятельно додумает. У Андреевского героя по сравнению с Раскольниковым нет метаний, сомнений, душевной бури. Он спокоен, уверен, он другой, и сравнивать их бесполезно.
August 6, 2024
"هیچ انقلابی برای انسان آزادی به همراه ندارد، زیرا بندگی و بردگی در درون انسانهاست نه در شرایط زندگی آنها"
لیانید اندریف
کتابهای آندریف، همگی، نکات بسیار ظریف و بسیار عمیقی برای گفتن دارند. جوری که هربار خوندن اونها منو شخصا در مورد عمق افکار این نویسنده ی روس شگفت زده می کنه. مشخصا، همه ی نکات مختلف تاریخی، فلسفی، و ادبیِ این آثار تو این نوشته ی کوتاهِ من قابل بیان نیست، با اینحال تکه پاره هایی از یادداشتهامو، به خصوص از این اثر فوق العاده جالب و قدرتمند، کنار هم جمع کردم تا به وسیله این یادداشتهای وصله شده از بخشهای مختلف کتابهای آندریف، کمی از تشنگی شناختِ فکر این نویسنده رو برطرف کنم. اونچه یادداشت کردم در چند نکته خلاصه میشه که با خوندن شرح کوتاهی از زندگی نویسنده هم تایید و تکمیل شد.
آندریف در دوره ای زندگی میکرد که جهان، روح ناآروم ، مریض و آشفته ای داشت و همه چیز وعده ی آینده ای تیره و تار رو می داد. قرن ۱۹، قرنِ چالش بود. قرن کنار زدن و بازنگری اساسی افکار و فلسفه های کهنه. ارزش های دوران کهن در دوره ای که هنوز خدایی نیمه جان در اون نفس می کشید به تدریج کنار رفت و پس از اینکه "مرگ خدا" علنا اعلام شد انسان با امواج پیاپی از چراها و ناشناخته های بسیار تنها موند. خلا و تنهاییِ بعد از مرگ خدا چگونه گذشت تا زمانی که ارزش های نوپا شروع به بالیدن کردن؟
وقتی وارد قرن ۲۰ میشیم، نتایج این ارزشهای والاتر بشری در قالب احزاب سیاسی متعدد و انقلابهای بسیار به بار نشست. انقلاب، نتیجه بود اما خودش به تنهایی باعث تولید ایده های جدیدتری شد. مفاهیم جدیدی از میهن پرستی، وحدت ملی، ملی گرایی، عشق، شادی، آزادی، امید و خلق معنا برای غلبه بر این خلاِ ایجاد شده سربلند کرد و نویسندگانِ بسیاری رو درگیر خودش کرد. یکی از مهمترین ایده های جون گرفته که بارها و بارها درموردش خوندیم ، ایده های مارکس بود که در قالب مانیفست حزب کمونیست مارکس و انگلس با استقبال قابل توجهی همراه شد. در قطب دیگه، یادگاریهای تعریف اراده ی شوپنهاور و ابر انسان نیچه، تعریف او از اراده که شکاف عمیقی با تعریف اراده شوپنهاور داشت افکار متعددی رو مشغول کرد. نویسندگانی که این افکار براشون جالب بود، به دنبال خلق یک معنا در زندگی جدید بودند اما آیا آندریف به دنبال معنا بود؟ جواب این سوال شاید با بررسی مفهوم اراده قابل فهمتر بشه. مسئله ای که در کتابهای آندریف یکی از مهمترین مسائل مطرح و بنیادینه. علاوه بر این کتاب، کتاب دیگه ای از آندریف به نام" هفت نفری که به دار آویخته شدند" هم به موضوع "اراده" اشاره می کنه و در قالب بازی شطرنج ارائه شده. اما این کتاب چندسالی جلوتر از کتاب هفت نفر نوشته شد و مبحث اراده تقریبا در مرکزیتش قرار داره و جدی تر به بوته ی آزمایش گذاشته شده. آندریف توی این کتاب به طور غیر مستقیم از خودش و مخاطبش به طور مکرر می پرسه:"اراده چیه؟" اونچه که آدمی را آدمی میکنه ایا اراده است؟ معنی زندگی به مفهوم اراده است؟ در این صورت، زندگی بی معنیه، چرا که اراده ی ما تسلیم و ناتوانه.
آثاری که از آندریف خوندم منو به این نتیجه رسوند که در اونها انسان در برابر نیروی خارجی (سرنوشت) خشم و ظلمی که در سراسر تاریخ بشریت حکمفرما بوده ناتوانه؛ و اراده، هرچقدر هم تربیت شده و جهت گرفته (همون مسئله اراده نیچه)، تاب و توان مقابله با قدرت خارجی حاکم بر تقدیر رو نداره و انسان، در مقابل اونها تنهاست. ( تنهایی انسان، موضوعیه که به اشکال مختلف توسط اگزیستانسیالیستهای قرن ۲۰اشاره شده و در اثار اندریف شکل مونولوگ داستانی پیدا کرده ). خودِ خوداگاه انسان که توسط اراده به حرکت درمیاد، هم انسان رو در یک مغاک و خلا رها کرده. بنابر این حداقل در این اثار اولیه، اندریف با اتخاذ رویکرد شوپنهاوری، اراده رو چنین بی رحمانه زیر سوال میبره. او ایده های بدبینانه (پسیمیستی) شوپنهاور و هارتمن رو گرفت که در اون آواهایی از عدم هماهنگی بر اساس یک نظم منطقی، انزوا ، بیگانگی ، بی تفاوتی نسبت به دنیا(زندگی واسیلی، یادداشتهای اینجانب) انعکاس داشت و در فکر جنایت هم دیده میشه:
داستان ، در رابطه با قاتل/پزشکی به نام دکتر کرژنتسف ه (به حرفه او به عنوان پزشک دقت شود) که از خودش می پرسه آیا از اول قتل را با اراده عقلانی خودم انجام دادم و اراده ی عقلانی من برای کشتن دوستم الکسی به قصد انتقام از همسر او تاتیانا بوده که روزگاری به خواستگاری من جواب رد داده بود؟ یا این قتل دیوانگی محض بوده و هیچ قصد خاصی در اون پیدا نمیشه؟ اگه جواب دوم درسته پس چرا همه افکارم برای این بی هدفی، دلیل و منطق داره؟ پس من دیوانه ام یا عاقل؟
این داستان با مهارت زبانی فوق العاده، کارکردِ اراده که در دوران گذار بر مبنای عقلانیت استوار شده (و حتی تا امروز هم ادامه داره) رو کندو کاو می کنه. داستانهای تراژیک و بسیار بدبینانه آندریف در کارکرد عقلانیتی که اراده ی آدمی رو هدایت می کنه تردید داره. به نظر می رسه آندریف به قدرت ناچیز استدلال معقول و ضعف این قوه در برابر سرنوشت محتوم (مرگ، گیجی، آشفتگی) اعتراف می کنه. در این داستان او این ایده و فکر را در خلق کاراکتر دکتر کرژنتسف به نمایش می گذاره. و از زبان او از داشتن آزادی و اراده ی آزاد برای فکر و عمل دفاع می کنه؛ اما در انتهای داستان، سردرگمی، گیجی، گم گشتگی و علامت سوال همچنان باقیه و به این نتیجه می رسه که به هیچ وجه نمی شه با اندیشیدنِ صرف درصدد اثبات عقلانی یا غیرعقلانی بودن عملکرد خودش باشه. به علاوه دکتر کرژنتسف، معیار های اخلاقی و زیبایی شناسی جامعه سرمایه داری رو (که البته خودش هم یکی از اونها بود) و در جلوه ی الکسی مقتول هم به توصیف دراومده، دچار تزلزل معرفی می کنه و اونها رو سبب پیدایش دیوانگی عاقلانه(!!)ی معاصر میدونه.
دکتر ، یا قاتل این داستان به اندیشه آزاد خودش اتکا کرد و برای اثبات دیوانگی اش که معلول همون دنیای بی ارزشی بود که در اون زندگی میکرد از استدلال عقلی کمک گرفت و علیه این دنیای به ظاهر عقلانی شورش کرد و شورش او تظاهر به دیوانگی بود. اما عاقبت کار استدلال او به جایی می رسه که نمی تونه بفهمه که ایا عاقلیه که دیوانگی اش را اثبات می کنه و یا دیوانه ای که می خواد عاقل جلوه کنه؟ که این دقیقا عملکرد اراده رو موشکافی می کنه.
پس آندریف در انتهای این داستان مدح و ستایش اندیشه رو که با اون داستان رو شروع کرده بود، با تحقیر و تناقص عملکردی اون خاتمه می ده. اراده هنوز در این اثر برای اندریف جهت گیری عقلانی و منطقیه، و اثبات جبر حاکم. اما در انتهای داستان هفت نفر هرچند سرنوشت هر هفت نفر محتومه ، اما اراده انقلابیون تنه به تعریفهای اراده ی نیچه می زنه و نگاه آندریف به تربیت اراده کمی عرفانی تر و رقصنده تر(به خصوص در صحنه آخر) به نظر می رسه.
به هر حال، آندریف در این داستان به صراحت به ضعف عقل در برابر نیروهای غیر عقلانی اذعان دارد که با شورش و عصیان علیه اونچه تمدن نامیده میشه همراهه یعنی همراه با انقلاب که در روسیه به انقلاب مارس ۱۹۱۷ و در نهایت به کودتای بلشویکها در اکتبر ۱۹۱۷ منجر شد.
در شرح حال آندریف از زبون سکاچووا( Секачева) به نقل قول جالبی از آندریف برخوردم: " هیچ انقلابی برای انسان آزادی به همراه ندارد، زیرا بندگی و بردگی در درون انسانهاست نه در شرایط زندگی آنها."
این نقل قول هم تا حدی به جبر و خلا وجودی که انسان با آن رو در رو شده و گرفتار شه اذعان می کنه. برای جبران خلا از ایده ای به ایده ی دیگر می پره و نمی دونه ایا این کارِ اراده عقلانیه که به دیوانگی میرسه و یا دیوانگیه که با اراده عقلانی جلوه کرده؟
دومین نکته در مورد این اثر آندریف، پروتوتایپ ها و اسطوره هاست.
یکی از دریچه های جالبی که با خوندن فلسفه به روتون باز میشه طور دیگه نگاه کردن به اسطوره ها و افسانه هاست. داستانهایی که در نگاه اول ساده و ابتدایی و فانتزی به نظر میان ولی با رویکردی فلسفی به شکل خارق العاده ای تازه، بدیع و پیچیده جلوه می کنند. وقتی کتاب یک فکر آندریف رو می خوندم به سه نوع کاراکتر اسطوره ای در کاراکتر دکتر کرژنتسف برخورد کردم.
۱. افکار موبیوس مدلِ دکتر کرژنتسف ، که پایانی براش نیست، میتونه یادآور مارهای هیدرا در اساطیر یونان باشه. ( مار چند سری که هرکول با او مبارزه کرد و علی رغم اینکه او سرها را قطع می کرد، اونها دوباره رشد می کردند و ظاهر میشدند) :مارها/ افکاری که با قطع کردن یکی ، و مبارزه با دیگری ، اولی دوباره از نو رشد می کنه و به دیگری می پیچه. اینجا قهرمان ما، برخلاف هرکول نتونست از این مبارزه ی طاقت فرسای ذهنی(مرحله قهرمانی) سالم بیرون بره.
۲. اسطوره ایکاروس: ایکاروس بر پدر شورید بال مومی ساخت، به اسمان صعود کرد و رویای نزدیک شدن به خورشید را پرورد. بالهای مومی آب شد و ایکاروس [به دریا/به داخل هزارتوی سرگردانی] سقوط کرد. دکتر کرژنتسف با شورش علیه پدر(سنت) با اتکا به بال مومیِ عقلانیت به سوی ناشناخته ها بال گرفت به ورطه گیجی و گمگشتگی و بی انتهایی که همون برزخ و نوسان میان عقل و دیوانگیه، سقوط کرد. ذهن دکتر کرژنتسف، این انسان عاقل، در تلاش برای واضح دیدن و زدودن ابهام به دام افتاد. ویژگی عصری که همونقدر که افکار به شفافیت تمایل دارن، همونقدر احتمال سقوط در سردرگمی و ابهام هست.
۳. اسطوره ژانوسِ دو چهره، دو چهره ای که خلاف هم اند، دو فکر متناقضی که قهرمانِ داستانِ آندریف را به دو سوی مخالف می کشونن : داشتن ۲ عقیده ی به شدت متضاد (عقل و دیوانگی) در یک زمان ، در حالی که می دونیم هردوی اونها می تونن درست باشند.
به علاوه شباهت جالب کاراکترهایی مثل راسکلنیکفِ داستایفسکی ، هملت شکسپیر و زرتشت نیچه که همگی دوره ی قهرمانی خودشون رو سپری می کنند به دکتر کرژنتسف هم اشاره ی جالب بود که در مقدمه ی انگلیسی ترجمه ی اقای cournos به درستی بهش اشاره شده. دکتر کرژنتسف مثل اونها در یک نگاه کلی به دنبال عدالت بود و مانند هملتِ رنجور، تظاهر به دیوانگی کرد و در نهایت مثل او به دام سرگردانی ابدی افتاد.
پ.ن : مطلب جالبی که در شرح حال آندریف بهش برخورد کردم اشنایی اندریف با سالاگوب بود نویسنده داستان کوتاه سایه ها و داستان بلند شیطان کوچک(نشر وال ترجمه بابک شهاب) که یکی از پرچمداران سمبولیسم روسی بود.
پ.ن: تو مقدمه اتش بر اب از کتابهای دیگه اندریف (یادداشتهای اینجانب، ماجرای هفت نفری که به دار اویخته شدند) به سبک ادبی اکسپرسیونیسم و سمبولیسم اشاره شده و اومده که بعضیها این نویسنده رو ، پلی بین سبک های مختلف می شناسن که به نظر میرسه اثارش بین قطبهای مختلف سبکها در نوسانه(حداقل برای من بیش از اسم یک سبک، مغز و محتوا اثر در ارتباط با فرم (حالا هر اسمی می خواد داشته باشه) حائز اهمیته که در آثار آندریف به شکل خارق العاده ای به وحدت رسیدن)جالبه که نه فقط سبک ادبی که به قول سکاچووا نحوه فکر سیاسی اندریف هم بین پرولتاریا و بورژوازی، بین سوسیال دموکرات و اناشیسم خرده بورژوایی در نوسانه و طبق شرح حالش اندریف بحرانهای اعتقادی، سرگردانی سیاسی و فلسفی رو به عمیقترین شکل ممکن تجربه کرد.
پ.ن: داستان با عنوان اصلی мысль (یک فکرmisl) تا امروز تنها توسط کاظم انصاری به "فکر جنایت" ترجمه شده، هرچند ترجمه ی نسبتا خوب و روانی از زبون روسیه ولی به نظر میرسه تو جایگزینی کلمات باید وسواس و دقت بیشتری خرج بشه چون کلمات ساده نیستند و نیازمند توضیحات فلسفی و تاریخی... با اینحال ترجمه انگلیسی اثر، دقت بیشتری رو در انتخاب کلمات داشته. عنوان انگلیسی Dilemma معضل، انتخاب بهتریه، و بار معنایی نسبتا درستی رو در رابطه با محتوای اثر منتقل میکنه.
پ.ن: ممنون از علی که تو پیدا کردن نسخه اصلی اثر کمک زیادی بهم کرد :)
لیانید اندریف
کتابهای آندریف، همگی، نکات بسیار ظریف و بسیار عمیقی برای گفتن دارند. جوری که هربار خوندن اونها منو شخصا در مورد عمق افکار این نویسنده ی روس شگفت زده می کنه. مشخصا، همه ی نکات مختلف تاریخی، فلسفی، و ادبیِ این آثار تو این نوشته ی کوتاهِ من قابل بیان نیست، با اینحال تکه پاره هایی از یادداشتهامو، به خصوص از این اثر فوق العاده جالب و قدرتمند، کنار هم جمع کردم تا به وسیله این یادداشتهای وصله شده از بخشهای مختلف کتابهای آندریف، کمی از تشنگی شناختِ فکر این نویسنده رو برطرف کنم. اونچه یادداشت کردم در چند نکته خلاصه میشه که با خوندن شرح کوتاهی از زندگی نویسنده هم تایید و تکمیل شد.
آندریف در دوره ای زندگی میکرد که جهان، روح ناآروم ، مریض و آشفته ای داشت و همه چیز وعده ی آینده ای تیره و تار رو می داد. قرن ۱۹، قرنِ چالش بود. قرن کنار زدن و بازنگری اساسی افکار و فلسفه های کهنه. ارزش های دوران کهن در دوره ای که هنوز خدایی نیمه جان در اون نفس می کشید به تدریج کنار رفت و پس از اینکه "مرگ خدا" علنا اعلام شد انسان با امواج پیاپی از چراها و ناشناخته های بسیار تنها موند. خلا و تنهاییِ بعد از مرگ خدا چگونه گذشت تا زمانی که ارزش های نوپا شروع به بالیدن کردن؟
وقتی وارد قرن ۲۰ میشیم، نتایج این ارزشهای والاتر بشری در قالب احزاب سیاسی متعدد و انقلابهای بسیار به بار نشست. انقلاب، نتیجه بود اما خودش به تنهایی باعث تولید ایده های جدیدتری شد. مفاهیم جدیدی از میهن پرستی، وحدت ملی، ملی گرایی، عشق، شادی، آزادی، امید و خلق معنا برای غلبه بر این خلاِ ایجاد شده سربلند کرد و نویسندگانِ بسیاری رو درگیر خودش کرد. یکی از مهمترین ایده های جون گرفته که بارها و بارها درموردش خوندیم ، ایده های مارکس بود که در قالب مانیفست حزب کمونیست مارکس و انگلس با استقبال قابل توجهی همراه شد. در قطب دیگه، یادگاریهای تعریف اراده ی شوپنهاور و ابر انسان نیچه، تعریف او از اراده که شکاف عمیقی با تعریف اراده شوپنهاور داشت افکار متعددی رو مشغول کرد. نویسندگانی که این افکار براشون جالب بود، به دنبال خلق یک معنا در زندگی جدید بودند اما آیا آندریف به دنبال معنا بود؟ جواب این سوال شاید با بررسی مفهوم اراده قابل فهمتر بشه. مسئله ای که در کتابهای آندریف یکی از مهمترین مسائل مطرح و بنیادینه. علاوه بر این کتاب، کتاب دیگه ای از آندریف به نام" هفت نفری که به دار آویخته شدند" هم به موضوع "اراده" اشاره می کنه و در قالب بازی شطرنج ارائه شده. اما این کتاب چندسالی جلوتر از کتاب هفت نفر نوشته شد و مبحث اراده تقریبا در مرکزیتش قرار داره و جدی تر به بوته ی آزمایش گذاشته شده. آندریف توی این کتاب به طور غیر مستقیم از خودش و مخاطبش به طور مکرر می پرسه:"اراده چیه؟" اونچه که آدمی را آدمی میکنه ایا اراده است؟ معنی زندگی به مفهوم اراده است؟ در این صورت، زندگی بی معنیه، چرا که اراده ی ما تسلیم و ناتوانه.
آثاری که از آندریف خوندم منو به این نتیجه رسوند که در اونها انسان در برابر نیروی خارجی (سرنوشت) خشم و ظلمی که در سراسر تاریخ بشریت حکمفرما بوده ناتوانه؛ و اراده، هرچقدر هم تربیت شده و جهت گرفته (همون مسئله اراده نیچه)، تاب و توان مقابله با قدرت خارجی حاکم بر تقدیر رو نداره و انسان، در مقابل اونها تنهاست. ( تنهایی انسان، موضوعیه که به اشکال مختلف توسط اگزیستانسیالیستهای قرن ۲۰اشاره شده و در اثار اندریف شکل مونولوگ داستانی پیدا کرده ). خودِ خوداگاه انسان که توسط اراده به حرکت درمیاد، هم انسان رو در یک مغاک و خلا رها کرده. بنابر این حداقل در این اثار اولیه، اندریف با اتخاذ رویکرد شوپنهاوری، اراده رو چنین بی رحمانه زیر سوال میبره. او ایده های بدبینانه (پسیمیستی) شوپنهاور و هارتمن رو گرفت که در اون آواهایی از عدم هماهنگی بر اساس یک نظم منطقی، انزوا ، بیگانگی ، بی تفاوتی نسبت به دنیا(زندگی واسیلی، یادداشتهای اینجانب) انعکاس داشت و در فکر جنایت هم دیده میشه:
داستان ، در رابطه با قاتل/پزشکی به نام دکتر کرژنتسف ه (به حرفه او به عنوان پزشک دقت شود) که از خودش می پرسه آیا از اول قتل را با اراده عقلانی خودم انجام دادم و اراده ی عقلانی من برای کشتن دوستم الکسی به قصد انتقام از همسر او تاتیانا بوده که روزگاری به خواستگاری من جواب رد داده بود؟ یا این قتل دیوانگی محض بوده و هیچ قصد خاصی در اون پیدا نمیشه؟ اگه جواب دوم درسته پس چرا همه افکارم برای این بی هدفی، دلیل و منطق داره؟ پس من دیوانه ام یا عاقل؟
این داستان با مهارت زبانی فوق العاده، کارکردِ اراده که در دوران گذار بر مبنای عقلانیت استوار شده (و حتی تا امروز هم ادامه داره) رو کندو کاو می کنه. داستانهای تراژیک و بسیار بدبینانه آندریف در کارکرد عقلانیتی که اراده ی آدمی رو هدایت می کنه تردید داره. به نظر می رسه آندریف به قدرت ناچیز استدلال معقول و ضعف این قوه در برابر سرنوشت محتوم (مرگ، گیجی، آشفتگی) اعتراف می کنه. در این داستان او این ایده و فکر را در خلق کاراکتر دکتر کرژنتسف به نمایش می گذاره. و از زبان او از داشتن آزادی و اراده ی آزاد برای فکر و عمل دفاع می کنه؛ اما در انتهای داستان، سردرگمی، گیجی، گم گشتگی و علامت سوال همچنان باقیه و به این نتیجه می رسه که به هیچ وجه نمی شه با اندیشیدنِ صرف درصدد اثبات عقلانی یا غیرعقلانی بودن عملکرد خودش باشه. به علاوه دکتر کرژنتسف، معیار های اخلاقی و زیبایی شناسی جامعه سرمایه داری رو (که البته خودش هم یکی از اونها بود) و در جلوه ی الکسی مقتول هم به توصیف دراومده، دچار تزلزل معرفی می کنه و اونها رو سبب پیدایش دیوانگی عاقلانه(!!)ی معاصر میدونه.
دکتر ، یا قاتل این داستان به اندیشه آزاد خودش اتکا کرد و برای اثبات دیوانگی اش که معلول همون دنیای بی ارزشی بود که در اون زندگی میکرد از استدلال عقلی کمک گرفت و علیه این دنیای به ظاهر عقلانی شورش کرد و شورش او تظاهر به دیوانگی بود. اما عاقبت کار استدلال او به جایی می رسه که نمی تونه بفهمه که ایا عاقلیه که دیوانگی اش را اثبات می کنه و یا دیوانه ای که می خواد عاقل جلوه کنه؟ که این دقیقا عملکرد اراده رو موشکافی می کنه.
پس آندریف در انتهای این داستان مدح و ستایش اندیشه رو که با اون داستان رو شروع کرده بود، با تحقیر و تناقص عملکردی اون خاتمه می ده. اراده هنوز در این اثر برای اندریف جهت گیری عقلانی و منطقیه، و اثبات جبر حاکم. اما در انتهای داستان هفت نفر هرچند سرنوشت هر هفت نفر محتومه ، اما اراده انقلابیون تنه به تعریفهای اراده ی نیچه می زنه و نگاه آندریف به تربیت اراده کمی عرفانی تر و رقصنده تر(به خصوص در صحنه آخر) به نظر می رسه.
به هر حال، آندریف در این داستان به صراحت به ضعف عقل در برابر نیروهای غیر عقلانی اذعان دارد که با شورش و عصیان علیه اونچه تمدن نامیده میشه همراهه یعنی همراه با انقلاب که در روسیه به انقلاب مارس ۱۹۱۷ و در نهایت به کودتای بلشویکها در اکتبر ۱۹۱۷ منجر شد.
در شرح حال آندریف از زبون سکاچووا( Секачева) به نقل قول جالبی از آندریف برخوردم: " هیچ انقلابی برای انسان آزادی به همراه ندارد، زیرا بندگی و بردگی در درون انسانهاست نه در شرایط زندگی آنها."
این نقل قول هم تا حدی به جبر و خلا وجودی که انسان با آن رو در رو شده و گرفتار شه اذعان می کنه. برای جبران خلا از ایده ای به ایده ی دیگر می پره و نمی دونه ایا این کارِ اراده عقلانیه که به دیوانگی میرسه و یا دیوانگیه که با اراده عقلانی جلوه کرده؟
دومین نکته در مورد این اثر آندریف، پروتوتایپ ها و اسطوره هاست.
یکی از دریچه های جالبی که با خوندن فلسفه به روتون باز میشه طور دیگه نگاه کردن به اسطوره ها و افسانه هاست. داستانهایی که در نگاه اول ساده و ابتدایی و فانتزی به نظر میان ولی با رویکردی فلسفی به شکل خارق العاده ای تازه، بدیع و پیچیده جلوه می کنند. وقتی کتاب یک فکر آندریف رو می خوندم به سه نوع کاراکتر اسطوره ای در کاراکتر دکتر کرژنتسف برخورد کردم.
۱. افکار موبیوس مدلِ دکتر کرژنتسف ، که پایانی براش نیست، میتونه یادآور مارهای هیدرا در اساطیر یونان باشه. ( مار چند سری که هرکول با او مبارزه کرد و علی رغم اینکه او سرها را قطع می کرد، اونها دوباره رشد می کردند و ظاهر میشدند) :مارها/ افکاری که با قطع کردن یکی ، و مبارزه با دیگری ، اولی دوباره از نو رشد می کنه و به دیگری می پیچه. اینجا قهرمان ما، برخلاف هرکول نتونست از این مبارزه ی طاقت فرسای ذهنی(مرحله قهرمانی) سالم بیرون بره.
۲. اسطوره ایکاروس: ایکاروس بر پدر شورید بال مومی ساخت، به اسمان صعود کرد و رویای نزدیک شدن به خورشید را پرورد. بالهای مومی آب شد و ایکاروس [به دریا/به داخل هزارتوی سرگردانی] سقوط کرد. دکتر کرژنتسف با شورش علیه پدر(سنت) با اتکا به بال مومیِ عقلانیت به سوی ناشناخته ها بال گرفت به ورطه گیجی و گمگشتگی و بی انتهایی که همون برزخ و نوسان میان عقل و دیوانگیه، سقوط کرد. ذهن دکتر کرژنتسف، این انسان عاقل، در تلاش برای واضح دیدن و زدودن ابهام به دام افتاد. ویژگی عصری که همونقدر که افکار به شفافیت تمایل دارن، همونقدر احتمال سقوط در سردرگمی و ابهام هست.
۳. اسطوره ژانوسِ دو چهره، دو چهره ای که خلاف هم اند، دو فکر متناقضی که قهرمانِ داستانِ آندریف را به دو سوی مخالف می کشونن : داشتن ۲ عقیده ی به شدت متضاد (عقل و دیوانگی) در یک زمان ، در حالی که می دونیم هردوی اونها می تونن درست باشند.
به علاوه شباهت جالب کاراکترهایی مثل راسکلنیکفِ داستایفسکی ، هملت شکسپیر و زرتشت نیچه که همگی دوره ی قهرمانی خودشون رو سپری می کنند به دکتر کرژنتسف هم اشاره ی جالب بود که در مقدمه ی انگلیسی ترجمه ی اقای cournos به درستی بهش اشاره شده. دکتر کرژنتسف مثل اونها در یک نگاه کلی به دنبال عدالت بود و مانند هملتِ رنجور، تظاهر به دیوانگی کرد و در نهایت مثل او به دام سرگردانی ابدی افتاد.
پ.ن : مطلب جالبی که در شرح حال آندریف بهش برخورد کردم اشنایی اندریف با سالاگوب بود نویسنده داستان کوتاه سایه ها و داستان بلند شیطان کوچک(نشر وال ترجمه بابک شهاب) که یکی از پرچمداران سمبولیسم روسی بود.
پ.ن: تو مقدمه اتش بر اب از کتابهای دیگه اندریف (یادداشتهای اینجانب، ماجرای هفت نفری که به دار اویخته شدند) به سبک ادبی اکسپرسیونیسم و سمبولیسم اشاره شده و اومده که بعضیها این نویسنده رو ، پلی بین سبک های مختلف می شناسن که به نظر میرسه اثارش بین قطبهای مختلف سبکها در نوسانه(حداقل برای من بیش از اسم یک سبک، مغز و محتوا اثر در ارتباط با فرم (حالا هر اسمی می خواد داشته باشه) حائز اهمیته که در آثار آندریف به شکل خارق العاده ای به وحدت رسیدن)جالبه که نه فقط سبک ادبی که به قول سکاچووا نحوه فکر سیاسی اندریف هم بین پرولتاریا و بورژوازی، بین سوسیال دموکرات و اناشیسم خرده بورژوایی در نوسانه و طبق شرح حالش اندریف بحرانهای اعتقادی، سرگردانی سیاسی و فلسفی رو به عمیقترین شکل ممکن تجربه کرد.
پ.ن: داستان با عنوان اصلی мысль (یک فکرmisl) تا امروز تنها توسط کاظم انصاری به "فکر جنایت" ترجمه شده، هرچند ترجمه ی نسبتا خوب و روانی از زبون روسیه ولی به نظر میرسه تو جایگزینی کلمات باید وسواس و دقت بیشتری خرج بشه چون کلمات ساده نیستند و نیازمند توضیحات فلسفی و تاریخی... با اینحال ترجمه انگلیسی اثر، دقت بیشتری رو در انتخاب کلمات داشته. عنوان انگلیسی Dilemma معضل، انتخاب بهتریه، و بار معنایی نسبتا درستی رو در رابطه با محتوای اثر منتقل میکنه.
پ.ن: ممنون از علی که تو پیدا کردن نسخه اصلی اثر کمک زیادی بهم کرد :)
November 11, 2020
Brilliant, as is generally the case with Andeyev
February 25, 2025
Между июлем и августом года 1902 от рождества Бубнового, некий Лёнь писал некому Вите: "Нет великой простоты". Этим и завершилось не[?]начатое.
Некий Вить, в конце чаепитных концов, не нашёлся с изобличительно остроумным ответом некому Лёню, вполголоса заметив лишь похихикивавшей одесную зазнобе: "Не на всякого мудреца". Однако некий Лёнь, как давний, близкий, крепче виски, некоего Витя, не мог не догадаться, с какими словами и к кому обычно обращается тот, некий, в нелетописно редких случаях - то бишь не находя в себе ресурса к остроумию.
"Не мог не догадаться" в семантике при бантике равноценно "догадался" - к сожалению, оба неких, в отличие от супруги последнего, могли только догадываться о существовании легендарного изобретения едва ли не самого скромного, не взирая на несопоставимую с прочими, шхеро-финскую выбритость наиболее популярных анатомических областей, из жителей одной из бесчисленных зюйдальбионных деревень - отсюда и неосведомлённость их, неких, в именах, фамилиях, многих других симптомах наследственности, обычно передаваемых (по причинам стеснительного характера) из поколения в поколение упомянутыми жителями деревень не только южных, но в особенности - английских.
"Если человеку суждено стать богом, то престолом ему будет.." - по привычке, пуще того, следуя традиции, супруга некоего Витя, сама по себе особа, на некоесть дарований природных не расходующая, реплики не окончила. Если быть до конца откровенным, на возможный выпад бестактной, малознакомой, аффектированной дипломированностью персоны супруга некоего Витя, к несчастью, пожелавшая оставаться анонимной, как кукушка в овраге, ответила бы в духе ничуть не менее замысловатом, чем обращавшие на неё своё драгоценное внимание слова спутника, не покривим душою, Бытия: "Не под сценой небось, а на сцене, боюсь".
Не к столу будет сказано, а реминисценции подобного сорта не могли не надбавлять словесанту, к уже врождённой - ещё и непревзойдённо-культурную загадочность, совокупно с легковоспламенимой многозначительностью, звуча из уст доподлинно-дамских; в частности, ежеобедне присваиваемых супругою многократно упоминавшегося в течении гипотетических полутора с огрызком имбиря часов некоего Витя.
Последний, к сомнительной чести чьей признаем, временами реагировал на недальновидную красноречивость супруги со всей строгостью кандидата физико-математических наук, каковым он, некий Вить, по чистому, как вода в сливном бачке сознательного гуманитарного швейцарца, не являлся - а именно: жизнеутверждающим сжатием аксиологически-правого кулака с последующим получившейся композиции гефестовым нисхождением на ближайшее к ваятелю произведение серви[рова]льного искусства. К лишаемой большей половины сомнительности чести того же, не успевшего опостылеть редкому гордону, некоего Витя не менее важно заметить, что во избежание физиологического ущерба, неизменно приводящего к неоправданной психологической нагрузке на животные инстинкты матримониального чайлд-фри, означенное произведение (попросту говоря, objet) незамедлительно вслед за подмеченными участниками специфическими признаками приближения сценарного паттерна, покрывалось салфеткой, предварительно приведённой в соответствие всем мыслимым санитарным нормам [последней колонии] человечества [в границах Млечного пути].
Салфетка, немаловажно, в свободные от предохранительных функций часы, исполняющая роль со спиритическим ампломбом употребимой в коктейльном поле многоуважаемыми кем-ни-попадьями Майи, изначально проявлявшая не внушавшие опасения качества абсракт-народной флористики, в уютных стенах Кровавого воскресенья уже казалась предельно узорчатой. Тем не менее, с каждой стиркой предел оный проявлял самый что ни на есть паразитически-экспансивный характер. По крайней мере, впечатление случайно-систематического лицеприятного свидетеля слов, жестов и закономерно наследующих им осколков [реликтов] счастливого брака было именно таким. Салфетка, если выражаться конкретнее, не позволяя себе быть низложенным до понятности, делила весь мир на инспекторов просто и инспекторов наизнанку: то есть голову стремящихся кощунственно остричь и к той же голове тянущихся с богоугодным намерением волосы из неё вытянуть. Императорский университет предоставлял немыслимую по тем временам свободу в выборе миросозерцания - Витьев вариант был одним из 147 нынешних миллионов аборигенными божками располагаемых.
Впрочем, немногословность требует обратимости повествования.
Некий Лёнь, повторим, без труда проник в семейный промысел некоего Витя, углядев в оном проявление грубого [контр и дореволюционного] невежества, непростительного для человека, овладевшего грамотой, более того, умеющего, иногда даже с завидной одухотворённостью, писать. Некий Лёнь непростительные вещи был не воспитан прощать, отдавая [неподконтрольное] предпочтение, если верить теории Дарвина-Моисея, отцовскому чувству в отношении лиц, к непростительному имеющих патологическую склонность. Когда в одном из писем некий Вить, по опьянённому апрельскими толстыми наущению супруги, задался риторическим: "Молоко разводят, знаете?" - некий Лёнь принял вполне логичное, зреющее во всяком демонстративно-веганском нутре решение. В связи с чем умозрительно уловлен был никак не отразившийся на общем эмоциональном состоянии образ Чёрного замка, главным материалом для которого послужила большая, как райхианская сигара, питательная, как отечественный полу[onlyfa]брикат, берцовая кость, неумело присыпанная песочком, хвоей и стружками лишившимся аппетита и чувства времени от старости доберманом по рождающей ровным счётом никаких ассоциаций в здравом уме кличке Георг Вильгельм Фридрих.
...
Андреевские же "Шхеры", с учётом неоконченности, а равно и заметка из дневника Толстого от апреля 22 года первой и последней личной встречи ("Нет серьёзного отношения к жизни, а между тем поверхностно касается этих вопросов"), с равным величием и предвзятостью отзвеневшие в опустошённых повесткой дня шаландах - в заключение могут составить полновесную картину того, чем могла стать художественная рецензия на "Мысль", кричавшую откуда-то снизу, сверху, с боков, где никому не удастся её ни увидеть, ни поймать.
Некий Вить, в конце чаепитных концов, не нашёлся с изобличительно остроумным ответом некому Лёню, вполголоса заметив лишь похихикивавшей одесную зазнобе: "Не на всякого мудреца". Однако некий Лёнь, как давний, близкий, крепче виски, некоего Витя, не мог не догадаться, с какими словами и к кому обычно обращается тот, некий, в нелетописно редких случаях - то бишь не находя в себе ресурса к остроумию.
"Не мог не догадаться" в семантике при бантике равноценно "догадался" - к сожалению, оба неких, в отличие от супруги последнего, могли только догадываться о существовании легендарного изобретения едва ли не самого скромного, не взирая на несопоставимую с прочими, шхеро-финскую выбритость наиболее популярных анатомических областей, из жителей одной из бесчисленных зюйдальбионных деревень - отсюда и неосведомлённость их, неких, в именах, фамилиях, многих других симптомах наследственности, обычно передаваемых (по причинам стеснительного характера) из поколения в поколение упомянутыми жителями деревень не только южных, но в особенности - английских.
"Если человеку суждено стать богом, то престолом ему будет.." - по привычке, пуще того, следуя традиции, супруга некоего Витя, сама по себе особа, на некоесть дарований природных не расходующая, реплики не окончила. Если быть до конца откровенным, на возможный выпад бестактной, малознакомой, аффектированной дипломированностью персоны супруга некоего Витя, к несчастью, пожелавшая оставаться анонимной, как кукушка в овраге, ответила бы в духе ничуть не менее замысловатом, чем обращавшие на неё своё драгоценное внимание слова спутника, не покривим душою, Бытия: "Не под сценой небось, а на сцене, боюсь".
Не к столу будет сказано, а реминисценции подобного сорта не могли не надбавлять словесанту, к уже врождённой - ещё и непревзойдённо-культурную загадочность, совокупно с легковоспламенимой многозначительностью, звуча из уст доподлинно-дамских; в частности, ежеобедне присваиваемых супругою многократно упоминавшегося в течении гипотетических полутора с огрызком имбиря часов некоего Витя.
Последний, к сомнительной чести чьей признаем, временами реагировал на недальновидную красноречивость супруги со всей строгостью кандидата физико-математических наук, каковым он, некий Вить, по чистому, как вода в сливном бачке сознательного гуманитарного швейцарца, не являлся - а именно: жизнеутверждающим сжатием аксиологически-правого кулака с последующим получившейся композиции гефестовым нисхождением на ближайшее к ваятелю произведение серви[рова]льного искусства. К лишаемой большей половины сомнительности чести того же, не успевшего опостылеть редкому гордону, некоего Витя не менее важно заметить, что во избежание физиологического ущерба, неизменно приводящего к неоправданной психологической нагрузке на животные инстинкты матримониального чайлд-фри, означенное произведение (попросту говоря, objet) незамедлительно вслед за подмеченными участниками специфическими признаками приближения сценарного паттерна, покрывалось салфеткой, предварительно приведённой в соответствие всем мыслимым санитарным нормам [последней колонии] человечества [в границах Млечного пути].
Салфетка, немаловажно, в свободные от предохранительных функций часы, исполняющая роль со спиритическим ампломбом употребимой в коктейльном поле многоуважаемыми кем-ни-попадьями Майи, изначально проявлявшая не внушавшие опасения качества абсракт-народной флористики, в уютных стенах Кровавого воскресенья уже казалась предельно узорчатой. Тем не менее, с каждой стиркой предел оный проявлял самый что ни на есть паразитически-экспансивный характер. По крайней мере, впечатление случайно-систематического лицеприятного свидетеля слов, жестов и закономерно наследующих им осколков [реликтов] счастливого брака было именно таким. Салфетка, если выражаться конкретнее, не позволяя себе быть низложенным до понятности, делила весь мир на инспекторов просто и инспекторов наизнанку: то есть голову стремящихся кощунственно остричь и к той же голове тянущихся с богоугодным намерением волосы из неё вытянуть. Императорский университет предоставлял немыслимую по тем временам свободу в выборе миросозерцания - Витьев вариант был одним из 147 нынешних миллионов аборигенными божками располагаемых.
Впрочем, немногословность требует обратимости повествования.
Некий Лёнь, повторим, без труда проник в семейный промысел некоего Витя, углядев в оном проявление грубого [контр и дореволюционного] невежества, непростительного для человека, овладевшего грамотой, более того, умеющего, иногда даже с завидной одухотворённостью, писать. Некий Лёнь непростительные вещи был не воспитан прощать, отдавая [неподконтрольное] предпочтение, если верить теории Дарвина-Моисея, отцовскому чувству в отношении лиц, к непростительному имеющих патологическую склонность. Когда в одном из писем некий Вить, по опьянённому апрельскими толстыми наущению супруги, задался риторическим: "Молоко разводят, знаете?" - некий Лёнь принял вполне логичное, зреющее во всяком демонстративно-веганском нутре решение. В связи с чем умозрительно уловлен был никак не отразившийся на общем эмоциональном состоянии образ Чёрного замка, главным материалом для которого послужила большая, как райхианская сигара, питательная, как отечественный полу[onlyfa]брикат, берцовая кость, неумело присыпанная песочком, хвоей и стружками лишившимся аппетита и чувства времени от старости доберманом по рождающей ровным счётом никаких ассоциаций в здравом уме кличке Георг Вильгельм Фридрих.
...
Андреевские же "Шхеры", с учётом неоконченности, а равно и заметка из дневника Толстого от апреля 22 года первой и последней личной встречи ("Нет серьёзного отношения к жизни, а между тем поверхностно касается этих вопросов"), с равным величием и предвзятостью отзвеневшие в опустошённых повесткой дня шаландах - в заключение могут составить полновесную картину того, чем могла стать художественная рецензия на "Мысль", кричавшую откуда-то снизу, сверху, с боков, где никому не удастся её ни увидеть, ни поймать.
May 23, 2023
If Dostoevsky had lived in 20th century he would have been Andreev
July 24, 2023
Мне здесь видится скорее особый вид детектива. Обычно в детективе неизвестно кто убийца. Здесь кто убийца известно всем, невестино является ли убийца вменяемым. И это загадка для всех, включая убийцу. Я вообще не люблю детективы, но здесь интересный оборот в субъективную строну преступления - психическом отношении субъекта преступления к своему деянию. Есть очень интересные строки, типа обоснования Керженцевым автономии своей мысли и яркое изображение мерзости жертвы - писателя Савелова. Кстати, тут интересный конфликт : Керженцева - восхваляющего мысль и ставшего убийцей и Савелова, который преклонялся перед "жизнью" и ставшего совершенным негодяем. Здесь есть какое-то предчувствие преклонения перед "жизнью", которое приведёт многих к разным видам тоталитаризма.
Read
February 23, 2021interesting one
August 16, 2023
«Притворялся ли я сумасшедшим, чтобы убить, или убил потому, что был сумасшедшим?»
May 22, 2025
Fue como leer un cuento de Poe, pero mejor 🚬
Displaying 1 - 9 of 9 reviews