What do you think?
Rate this book
Елка у Ивановых
Герои пьесы Введенского – мальчики и девочки в возрасте от 1 года до 82 лет. Это мир абсолютного безумия, где нарушается привычная логика и возможным становится всё: врач из сумасшедшего дома считает себя ковриком, собака говорит стихами, а тело общается со своей отрубленной головой.
- GenresRussia
Unknown Binding
First published January 1, 1938
1 person is currently reading
30 people want to read
About the author
Alexander Vvedensky
27 books19 followersAlexander Ivanovich Vvedensky (Russian: Алекса́ндр Ива́нович Введе́нский; 1904–1941) was a Russian poet with formidable influence on "unofficial" and avant-garde art during and after the times of the Soviet Union. Vvedensky is widely considered (among contemporary Russian writers and literary scholars) as one of the most original and important authors to write in Russian in the early Soviet period. He is placed on par with writers such as Andrei Platonov for innovation in the language.Vvedensky considered his own poetry "a critique of reason more powerful than Kant's."
Vvedensky was born in St. Petersburg, Russia, and took an interest in poetry at an early age. An admirer of Velemir Khlebnikov, Vvedensky sought apprenticeships with writers connected to Russian Futurism. In the early 1920s he studied with well-known avant-garde artists from Futurist circles such as Matiushin and Tufanov and Terentiev, at the newly formed GInHuK state arts school (headed up by Kazimir Malevich).
In Tufanov's sound-poetry circle he met Daniil Kharms, with whom he went on to found the OBERIU group (in 1928). Together Kharms and Vvedensky, along with several other young writers, actors, and artists, staged various readings, plays, and cabaret-style events in Leningrad in the late 1920s. Vvedensky, as written in the OBERIU manifesto, was considered the most radical poet of the group.
Vvedensky, like Kharms, worked in children's publishing to get by, and was also quite accomplished in the field. He wrote vignettes for children's magazines, translated books of children's literature, and wrote several children's books of his own.
He was arrested for a short while in 1931–1932 on charges of belonging to a faction of anti-soviet children's writers. During interrogations he was also accused of encoding anti-soviet messages in "zaum" or sound poetry.
After the arrest and a short exile in Kursk, he returned to Leningrad. In the mid-1930s he moved to Kharkov. There, in 1941, at the start of World War II, he was unable to board a crowded evacuation train.
He stayed on in Kharkov hoping to catch up later with his family, but was arrested for "counterrevolutionary agitation" in September 1941. With other prisoners evacuated from Kharkov he was shipped to Kazan but died of pleuritis on the way. His place of burial is unknown.
Most of his poetry was not widely known during his lifetime and not published in Russia until much later. He was known in small circles of writers in Leningrad — Anna Akhmatova praised one of his later poems, "Elegy," very highly.
A two-volume collected works came out first in America, and then in Moscow in 1991. His idiosyncratic, morbidly humorous, and linguistically innovative work has slowly begun to be translated into English and anthologized with other OBERIU writers.
Vvedensky was born in St. Petersburg, Russia, and took an interest in poetry at an early age. An admirer of Velemir Khlebnikov, Vvedensky sought apprenticeships with writers connected to Russian Futurism. In the early 1920s he studied with well-known avant-garde artists from Futurist circles such as Matiushin and Tufanov and Terentiev, at the newly formed GInHuK state arts school (headed up by Kazimir Malevich).
In Tufanov's sound-poetry circle he met Daniil Kharms, with whom he went on to found the OBERIU group (in 1928). Together Kharms and Vvedensky, along with several other young writers, actors, and artists, staged various readings, plays, and cabaret-style events in Leningrad in the late 1920s. Vvedensky, as written in the OBERIU manifesto, was considered the most radical poet of the group.
Vvedensky, like Kharms, worked in children's publishing to get by, and was also quite accomplished in the field. He wrote vignettes for children's magazines, translated books of children's literature, and wrote several children's books of his own.
He was arrested for a short while in 1931–1932 on charges of belonging to a faction of anti-soviet children's writers. During interrogations he was also accused of encoding anti-soviet messages in "zaum" or sound poetry.
After the arrest and a short exile in Kursk, he returned to Leningrad. In the mid-1930s he moved to Kharkov. There, in 1941, at the start of World War II, he was unable to board a crowded evacuation train.
He stayed on in Kharkov hoping to catch up later with his family, but was arrested for "counterrevolutionary agitation" in September 1941. With other prisoners evacuated from Kharkov he was shipped to Kazan but died of pleuritis on the way. His place of burial is unknown.
Most of his poetry was not widely known during his lifetime and not published in Russia until much later. He was known in small circles of writers in Leningrad — Anna Akhmatova praised one of his later poems, "Elegy," very highly.
A two-volume collected works came out first in America, and then in Moscow in 1991. His idiosyncratic, morbidly humorous, and linguistically innovative work has slowly begun to be translated into English and anthologized with other OBERIU writers.
Ratings & Reviews
Friends & Following
Create a free account to discover what your friends think of this book!
Community Reviews
Displaying 1 - 6 of 6 reviews
September 16, 2021
yall ever read something and it feels like you went on an acid trip
October 25, 2022
идеальное чтение в эти дни, когда кажется, что пишущие и читающие каналы типа гоблина вот-вот потеряют человеческое обличие от бесконечной иронии. а какая-то адекватная аналитика происходящего вообще невозможна, а может и не нужна. везде абсурд и выхода два смерть или провалиться в забытье, что та же смерть.
мое издание потрясающе иллюстрировано Леонидом Тишковым и дополнено статьями Тишкова с историей издания и Шубинским с анализом текста, который можно найти на Полке.
мое издание потрясающе иллюстрировано Леонидом Тишковым и дополнено статьями Тишкова с историей издания и Шубинским с анализом текста, который можно найти на Полке.
January 31, 2020
Г о л о в а: Тело, ты всё слышало?
Т е л о: Я,голова, ничего не слышало. У меня ушей нет. Но я все перечувствовало.
Т е л о: Я,голова, ничего не слышало. У меня ушей нет. Но я все перечувствовало.
March 25, 2021
«В р а ч. Как же быть. Мне не нравится этот коврик. (Стреляет в него. Санитар падает замертво). Почему вы упали, я стрелял не в вас, а в коврик.
С а н и т а р (поднимаясь). Мне показалось, что я коврик. Я обознался.»
В 2020-м году вышел альбом ВИА Думчино «Елка у Ивановых». 60 минут играет экспериментальный лоу-фай эмбиент. Текст пьесы Введенского читает синтезатор речи под кодовым именем «Аделина Францевна Шметтерлинг». Синтезатор устарел еще лет десять назад — да и сам текст содержит груду помарок распознавания — а потому посреди безэмоциональных реплик семидесятишестилетних мальчиков иногда звучат мусорные фрагменты оставшейся html-разметки: «больше чем меньше чем». Кажется что Введенский, который писал этот текст без малейшей надежды на его публикацию, остался бы доволен.
«Тут выясняется, что они не умеют говорить. А то, что они только что пели — это простая случайность, которых так много в жизни.»
«Елка у Ивановых» это абсурд, сюрреализм и застывшие на отрезке одних суток наблюдения за поглощающей реальность бессмыслицей; это написанный в стол кислотный трип, который насыщали рациональностью, деталями и отсылками до тех пор, пока он не стал реальнее самой действительности: 32-летняя девочка обижается на свою 82-летнюю сестренку и со словами «дура, идиотка, блядь» поникает от горя «как взрослый малороссийский человек». Бывает. А за пределами пьесы, помимо прочих метаморфоз, убивают за мир и грабят за всеобщее благополучие — но ни у кого это не вызывает никаких вопросов.
«Что же нам огорчаться и горевать о том, что кого-то убили. Мы никого их не знали, и они всё равно все умерли.»
И две понравившихся цитаты о тексте из статьи Алексея Киселева для «КРОТа»:
«Театровед с пьесой «Елка у Ивановых» в руках подобен белке с орехом из «Ледникового периода». Непонятно, что делать с этой важнейшей в мире вещью, кроме как припрятать до следующей эры.»
«Пьеса написана в разгар Большого террора. Многих из знакомых поэта вызывают на допросы, арестовывают и убивают. Такой контекст для большинства знатоков литературного авангарда служит основанием прочитывать «Елку у Ивановых» как кошмарный реквием по русской цивилизации. Конец истории, новый мир, где выживают только по недосмотру. «Ивановы» прочитываются как синоним «русского народа», а «Елка» — как внезапно и безоговорочно наступивший пиздец.»
С а н и т а р (поднимаясь). Мне показалось, что я коврик. Я обознался.»
В 2020-м году вышел альбом ВИА Думчино «Елка у Ивановых». 60 минут играет экспериментальный лоу-фай эмбиент. Текст пьесы Введенского читает синтезатор речи под кодовым именем «Аделина Францевна Шметтерлинг». Синтезатор устарел еще лет десять назад — да и сам текст содержит груду помарок распознавания — а потому посреди безэмоциональных реплик семидесятишестилетних мальчиков иногда звучат мусорные фрагменты оставшейся html-разметки: «больше чем меньше чем». Кажется что Введенский, который писал этот текст без малейшей надежды на его публикацию, остался бы доволен.
«Тут выясняется, что они не умеют говорить. А то, что они только что пели — это простая случайность, которых так много в жизни.»
«Елка у Ивановых» это абсурд, сюрреализм и застывшие на отрезке одних суток наблюдения за поглощающей реальность бессмыслицей; это написанный в стол кислотный трип, который насыщали рациональностью, деталями и отсылками до тех пор, пока он не стал реальнее самой действительности: 32-летняя девочка обижается на свою 82-летнюю сестренку и со словами «дура, идиотка, блядь» поникает от горя «как взрослый малороссийский человек». Бывает. А за пределами пьесы, помимо прочих метаморфоз, убивают за мир и грабят за всеобщее благополучие — но ни у кого это не вызывает никаких вопросов.
«Что же нам огорчаться и горевать о том, что кого-то убили. Мы никого их не знали, и они всё равно все умерли.»
И две понравившихся цитаты о тексте из статьи Алексея Киселева для «КРОТа»:
«Театровед с пьесой «Елка у Ивановых» в руках подобен белке с орехом из «Ледникового периода». Непонятно, что делать с этой важнейшей в мире вещью, кроме как припрятать до следующей эры.»
«Пьеса написана в разгар Большого террора. Многих из знакомых поэта вызывают на допросы, арестовывают и убивают. Такой контекст для большинства знатоков литературного авангарда служит основанием прочитывать «Елку у Ивановых» как кошмарный реквием по русской цивилизации. Конец истории, новый мир, где выживают только по недосмотру. «Ивановы» прочитываются как синоним «русского народа», а «Елка» — как внезапно и безоговорочно наступивший пиздец.»
February 19, 2020
Бессмысленная и беспощадная пьеса о смерти в Рождество, доводящая абсурд до предела. Понравится мальчикам и девочкам от 1 до 85 лет, любящим поискать новые смыслы в ”Годо” или принципиально отказывающимся этого делать.
June 12, 2025
My sense of humour is broken, this is hilarious. The 1-year-old is hands down the best character.
Displaying 1 - 6 of 6 reviews