Написанные сразу после гражданской войны рассказы Горького я читал в надежде найти в них тот угол обзора, с которого большевизм и красный террор предстанут если не в положительном свете, то хотя бы будут морально оправданы. После прозы Шмелёва и Бунина интересно было оценить взгляд с противоположной стороны баррикад. Горький в моём представлении всегда был нарочито просоветским писателем, поэтому за его рассказы начала 20-х я взялся в первую очередь. Но на деле они оказались чуть ли не более антисоветскими, чем эмигрантская проза того времени (Горький, впрочем, эти рассказы тоже писал заграницей).
Там, где Бунин и Шмелёв видят варваров и дикарей, с которых поэтому и спрос невелик, Горький видит что-то намного более зловещее – людей с полной атрофией морали. Умный и харизматичный провокатор из “Караморы” убивает агентов властей и организовывает побеги революционеров с тем же исключительно спортивным интересом, с которым позже выдаёт охране своих товарищей. Герой “Рассказа о необыкновенном”, мечтающий свести жизнь к функциональному минимализму и потому проповедующий уничтожение всего имеющего хоть какую-то эстетическую или духовную ценность, не проявляет и капли милосердия к находящемуся при смерти доктору, всю жизнь ему покровительствующему и вообще едва ли не единственному достойному человеку в его жизни. Благочестивый протагонист “Сторожа” наблюдает одну оргию за другой, но если оргия железнодорожных воров своей эпичностью и осознанностью рождает в нём даже некое подобие сочувствия, то церемония “людей, пострадавших за правду” вызывает у него исключительно отвращение. Сумасшедшая старуха из “Мамаши Кемских” демонстрирует жертвенность и преданность, на которую окружающие отвечают только злобой и безразличием. Коллективный портрет революционера, складывающийся из этих кусочков, кажется в итоге намного более мерзким, чем дебоширящие накокаиненные пролетарии и мародёрствующие пьяные матросы из воспоминаний Бунина и Шмелёва.