What do you think?
Rate this book
Московская экскурсия
В 1932 году будущая английская писательница Памела Трэверс, автор знаменитой "Мэри Поппинс", посетила Советскую Россию. В отличие от столпов западной литературы, почетных гостей СССР, таких как Бернард Шоу, Ромен Роллан, Анри Барбюс, молодая журналистка Трэверс увидела здесь не парадный фасад, а реальную картину - сложную и противоречивую. Она не готова восхвалять новый революционный порядок, но честно и по мере сил старается осмыслить то, что видит. Переполненная впечатлениями, Трэверс и написала эту книгу. На русском языке публикуется впервые.
288 pages, Hardcover
Published January 1, 2016
1 person is currently reading
65 people want to read
About the author
P.L. Travers
66 books732 followersPamela Lyndon Travers was an Australian novelist, actress and journalist, popularly remembered for her series of children's novels about mystical nanny Mary Poppins.
She was born to bank manager Travers Robert Goff and Margaret Agnes. Her father died when she was seven, and although "epileptic seizure delirium" was given as the cause of death, Travers herself "always believed the underlying cause was sustained, heavy drinking".
Travers began to publish her poems while still a teenager and wrote for The Bulletin and Triad while also gaining a reputation as an actress. She toured Australia and New Zealand with a Shakespearean touring company before leaving for England in 1924. There she dedicated herself to writing under the pen name P. L. Travers.
In 1925 while in Ireland, Travers met the poet George William Russell who, as editor of The Irish Statesman, accepted some of her poems for publication. Through Russell, Travers met William Butler Yeats and other Irish poets who fostered her interest in and knowledge of world mythology. Later, the mystic Gurdjieff would have a great effect on her, as would also have on several other literary figures.
The 1934 publication of Mary Poppins was Travers' first literary success.Five sequels followed, as well as a collection of other novels, poetry collections and works of non-fiction.
The Disney musical adaptation was released in 1964. Primarily based on the first novel in what was then a sequence of four books, it also lifted elements from the sequel Mary Poppins Comes Back. Although Travers was an adviser to the production she disapproved of the dilution of the harsher aspects of Mary Poppins's character, felt ambivalent about the music and disliked the use of animation to such an extent that she ruled out any further adaptations of the later Mary Poppins novels. At the film's star-studded premiere, she reportedly approached Disney and told him that the animated sequence had to go. Disney responded by saying "Pamela, the ship has sailed." and walked away. Travers would never again agree to another Poppins/Disney adaptation, though Disney made several attempts to persuade her to change her mind.
So fervent was Travers' dislike of the Walt Disney adaptation and the way she felt she had been treated during the production, that well into her 90s, when she was approached by producer Cameron Mackintosh to do the stage musical, she only acquiesced upon the condition that only English born writers (and specifically no Americans) and no one from the film production were to be directly involved with the creative process of the stage musical. This specifically excluded the Sherman Brothers from writing additional songs for the production even though they were still very prolific. Original songs and other aspects from the 1964 film were allowed to be incorporated into the production however. These points were stipulated in her last will and testament.
Travers was made an Officer of the Order of the British Empire in 1977. She died in London in 1996.
Although Travers never married, she adopted a boy when she was in her late 30s.
She was born to bank manager Travers Robert Goff and Margaret Agnes. Her father died when she was seven, and although "epileptic seizure delirium" was given as the cause of death, Travers herself "always believed the underlying cause was sustained, heavy drinking".
Travers began to publish her poems while still a teenager and wrote for The Bulletin and Triad while also gaining a reputation as an actress. She toured Australia and New Zealand with a Shakespearean touring company before leaving for England in 1924. There she dedicated herself to writing under the pen name P. L. Travers.
In 1925 while in Ireland, Travers met the poet George William Russell who, as editor of The Irish Statesman, accepted some of her poems for publication. Through Russell, Travers met William Butler Yeats and other Irish poets who fostered her interest in and knowledge of world mythology. Later, the mystic Gurdjieff would have a great effect on her, as would also have on several other literary figures.
The 1934 publication of Mary Poppins was Travers' first literary success.Five sequels followed, as well as a collection of other novels, poetry collections and works of non-fiction.
The Disney musical adaptation was released in 1964. Primarily based on the first novel in what was then a sequence of four books, it also lifted elements from the sequel Mary Poppins Comes Back. Although Travers was an adviser to the production she disapproved of the dilution of the harsher aspects of Mary Poppins's character, felt ambivalent about the music and disliked the use of animation to such an extent that she ruled out any further adaptations of the later Mary Poppins novels. At the film's star-studded premiere, she reportedly approached Disney and told him that the animated sequence had to go. Disney responded by saying "Pamela, the ship has sailed." and walked away. Travers would never again agree to another Poppins/Disney adaptation, though Disney made several attempts to persuade her to change her mind.
So fervent was Travers' dislike of the Walt Disney adaptation and the way she felt she had been treated during the production, that well into her 90s, when she was approached by producer Cameron Mackintosh to do the stage musical, she only acquiesced upon the condition that only English born writers (and specifically no Americans) and no one from the film production were to be directly involved with the creative process of the stage musical. This specifically excluded the Sherman Brothers from writing additional songs for the production even though they were still very prolific. Original songs and other aspects from the 1964 film were allowed to be incorporated into the production however. These points were stipulated in her last will and testament.
Travers was made an Officer of the Order of the British Empire in 1977. She died in London in 1996.
Although Travers never married, she adopted a boy when she was in her late 30s.
Ratings & Reviews
Friends & Following
Create a free account to discover what your friends think of this book!
Community Reviews
Displaying 1 - 13 of 13 reviews
February 27, 2017
З усіх можливих тревелогів найнадійніше місце в моєму серці давно завоювали британці. Ну хто ж іще може з такою вишуканою недбалістю, легенько відставивши мізинчика, губити краплі отрути тотальної вищості над вранішнім чаєм. Але "Московська екскурсія" - це особливий випадок, бо нищівна іронія Памели Треверс тут набуває апокаліптично-пророчого масштабу.
Ще до "Мері Попінс" молода культурна журналістка за якимось фігом (серйозно, біографи не в курсі) попхалася в туристичну поїздку Радянським Союзом. А оскільки це була посередня екскурсія від Інтуристу, то таку зустріч як старшим класикам ноунеймовій майбутній письменниці ніхто не організовував. Тим і цікавіше читати, та й сама Треверс прямим текстом полемізує із знаними товаришами Молодої Держави (за текстом складається враження, що з Шоу - в першу чергу).
Тож на дворі у неї осінь 1932-го, відвідати можна лише Ленінград, Москву, (ні, Україну не можна) та Нижній Новгород, хоча ви знаєте, Нижній Новгород ми також скасовуємо. У Ленінграді та Москві спостерігачку годують архітектурними красотами та принадами юного ладу - ясла, будинки культури, колгоспи, тюрми, суди (я все ще серйозно). Ну а культуру пані Памела знаходить сама, і вона її вражає найбільше. З іншими "годують" набагато гірше: навколо сірість, жерти нема чого, вода в крані за графіком і найпростіші життєві радощі сприймаються, як щось надзвичайне (макабрична сцена з лимонами додається). Треверс всіляко (і абсолютно щиро) підкреслює свою політично-ідеологічну відмороженість, але ранні Совєти змальовує безжально. Отетуотрусофобію запізнілому російському перекладу вже діагностували. Читання між тим дуже повчальне і... правда, неочікуване. Там уже від прологу очі розширюються так, що з легкістю минають стадію блюдець і зупиняються десь в районі середнього обсягу каструль.
Ще до "Мері Попінс" молода культурна журналістка за якимось фігом (серйозно, біографи не в курсі) попхалася в туристичну поїздку Радянським Союзом. А оскільки це була посередня екскурсія від Інтуристу, то таку зустріч як старшим класикам ноунеймовій майбутній письменниці ніхто не організовував. Тим і цікавіше читати, та й сама Треверс прямим текстом полемізує із знаними товаришами Молодої Держави (за текстом складається враження, що з Шоу - в першу чергу).
Тож на дворі у неї осінь 1932-го, відвідати можна лише Ленінград, Москву, (ні, Україну не можна) та Нижній Новгород, хоча ви знаєте, Нижній Новгород ми також скасовуємо. У Ленінграді та Москві спостерігачку годують архітектурними красотами та принадами юного ладу - ясла, будинки культури, колгоспи, тюрми, суди (я все ще серйозно). Ну а культуру пані Памела знаходить сама, і вона її вражає найбільше. З іншими "годують" набагато гірше: навколо сірість, жерти нема чого, вода в крані за графіком і найпростіші життєві радощі сприймаються, як щось надзвичайне (макабрична сцена з лимонами додається). Треверс всіляко (і абсолютно щиро) підкреслює свою політично-ідеологічну відмороженість, але ранні Совєти змальовує безжально. Отетуотрусофобію запізнілому російському перекладу вже діагностували. Читання між тим дуже повчальне і... правда, неочікуване. Там уже від прологу очі розширюються так, що з легкістю минають стадію блюдець і зупиняються десь в районі середнього обсягу каструль.
В мире, безумно балансирующем между фашизмом и коммунизмом как двумя формами тирании, писатели, оказавшись перед выбором, предпочитают последний. Но это жалкая альтернатива, поскольку коммунизм в России существует лишь для одного-единственного класса и поэтому имеет мало общего с определением из словарей. Государство, где лев мирно лежит подле ягненка, а кулак — бок о бок с пролетарием, существует лишь на бумаге. Считать, что превратив столь непримиримых противников в супругов, спящих в одной постели, можно создать желанное бесклассовое общество, значит признать себя жалким идеалистом и благодушествующим филантропом по отношению к России, поставившей своей целью механизацию, а не гуманизацию государства.
April 8, 2019
В Радянський союз 1920-х і 1930-х років приїжджало багато відомих письменників, яких обсипали почестями і влаштовували їм зустрічі з прихильниками. Але Памела Треверс, авторка "Мері Поппінс" була знана зі своєї ексцентричної поведінки і не шукала легких шляхів. Тому вона поїхала як проста британська туристка в складі групи. Для незалежної мізантропської натури це було ой як нелегко, але чим гірша поїздка, тим жвавіший виходить тревелог. Памелі довелося жити у готелі не лише без гарячої, але й без холодної води, їсти щось, що на смак як конина або китове м'ясо і ходити на нудні екскурсії з поганими перекладачами. Тому іронія її нестримна.
Насправді, Памела Треверс не дуже й намагалася побачити "справжній" Союз, злидні видно було неприкритим оком. Її цікавило радше, як сприймають ці злидні місцеві і як живуть, з одного боку проголошуючи ідеали революції, а з іншої мріючи про базові речі, наприклад лимони.
Книжка не дуже велика і читається миттєво, а ще там прекрасна підбірка фото.
Насправді, Памела Треверс не дуже й намагалася побачити "справжній" Союз, злидні видно було неприкритим оком. Її цікавило радше, як сприймають ці злидні місцеві і як живуть, з одного боку проголошуючи ідеали революції, а з іншої мріючи про базові речі, наприклад лимони.
Книжка не дуже велика і читається миттєво, а ще там прекрасна підбірка фото.
April 21, 2018
Few people know that the first book ever written by Pamela L. Travers, the author of Mary Poppins, was not Mary Poppins but Moscow Excursion. And it was not a story about magic but a travelogue about her not so magical discoveries of Stalin’s Russia in the autumn of 1932 (at that time Pamela was in her early thirties).
The book is composed of letters addressed to some unknown friend whom I personally suspect to have been her literary mentor George W. Russell (AE). Extracts from these letters were published in The New English Weekly in 1933 and the book was published in 1934 by the Soho publisher Gerard Howe.
At the very beginning of Moscow Excursion, Pamela L. Travers confides that her entourage was quite flabbergasted by her decision to travel to Russia.
My forthcoming trip seems to be either the Chance of a Lifetime or a Piece of Utter Recklessness.” And she adds: “Nobody, it appears, can conceive that a person who is admittedly neither for nor against the Soviet regime should want to go there. And it is an acid comment upon the Communist State that both sides are at one in their conviction that it is impossible for anyone to go to Russia for purposes of enjoyment."
So, was it for her personal enjoyment or was there some other reason for her trip to Russia? This she does not discuss in Moscow Excursion. But, if one carefully reads the facts chronicled in her biography Mary Poppins, She Wrote, it appears, somewhere in between the lines, that at that particular time in her life she was trying to establish herself as a serious writer (or what she believed a serious writer should be). Until then Pamela L. Travers was publishing the occasional poem in the Irish Statesman (whose editor was her beloved mentor George W. Russell) and she was a contributing drama critic for the Australian magazine The Triad. Her initial aspirations of becoming a great poet were withering with time. The romantic/erotic poems of her twenties were not infused with the timeless sensibility expressed by the great poets she admired.
Her biographer Valerie Lawson reports that in the late 1931 Pamela L. Travers sent two poems to George W. Russell only to receive a polite rejection. He wrote to her that the poems were “well phrased but a little artificial in comparison with others of yours. You say they are simple. Yes, simple in expression but I feel they are artificial beneath that. You seem to have a hankering for Biblical symbolism which I doubt is natural. Quality is the thing my dear, not quantity.“ This must have been disappointing…
(By the way, Biblical references find their way in Moscow Excursion but that will be explored in the following posts on this blog.)
The political atmosphere in Europe in the early thirties of the last century was disrupted by the rise of the fascist and communist regimes, as described in Pamela L. Travers’s own words:
"In a world rocking madly between Fascism and Communism the writer (herself) prefers the latter form of tyranny if the choice must be made. But it is a desolate alternative, for Communism in Russia is for one class of the community only and thus is hardly on bowing terms with Communism as defined in the dictionaries."
Significantly interesting fact, visits to Russia appear to have been somewhat of a trend among the constellation of renowned intellectuals Pamela L. Travers orbited around. The writer/poet Hubert Buttler, a friend of George W. Russell went to Russia in 1931. Another influential intellectual of that time who was also a contributing writer to The Irish Statesman, George Bernard Shaw, traveled to Russia where he personally met with Stalin. Shaw wrote about his observations of the Soviet State in a most positive light and it is quite possible that Pamela L. Travers had read his praise for the communist regime before undertaking her own trip to Russia.
The idea of writing political articles with the intent of establishing herself as a serious journalist could very well have been the major motivation for her visit to Russia. According to her biographer a year after her visit to Russia Pamela approached Russel for “names and phone numbers of contacts for a series of articles on Irish politics which she planned to sell to Australian magazines. Pamela was unhappy with the result.” Even Russell told her that writing political articles was a complicated matter. I believe that she would have been a great political reporter judging by what she wrote in Moscow Excursion. I can’t help but think that the real reason for her not succeeding in the endeavor was because she was a woman, although she had said in interviews to have never felt cast aside because of her gender. But then again, she published under the name P. L. Travers…. It was also in the autumn of 1933 that Pamela L. Travers asked Russell to introduce her to his friend Alfred Richard Orage the editor of The New English Weekly where the extracts from her letters were first published. Her contribution to The New English Weekly span from 1933 to 1949, but she mainly wrote about theater, books and films.
Pamela L. Travers was apparently so eager to find her place as a writer that even her serious health issues could not stop her. In the early 1932, the same year of her Russian trip, she had to stay in a sanatorium because of a tuberculosis infection, a condition that without any doubt must have caused her deep feelings of anxiety. Her biographer, Valerie Lawson, reports that starting in her late twenties Pamela began to experience serious bouts of anxiety which escaladed to sheer feelings of dread. Going through serious health issues must have only exacerbated her mental condition.
In the light of these circumstances her decision to undertake a long trip to a controversial country can be viewed as a personal affirmation of her determination and zest both for life and writing. A young woman travelling alone in a dangerous foreign country, the idea must have appealed to her romantic, adventurous mind.
But was it that dangerous to travel to Russia in 1932? According to her biographer, Valerie Lawson, it was not: “The journey was in fact a carefully packaged experience with little risk. Pamela traveled with a party of English tourists herded about in boats, trains and museums by a guide following a strict schedule.“ This organized tour was to take Pamela L. Travers to Leningrad-Moscow and Nizhny-Novgorod.
The trip might not have been extremely perilous but it was definitely not devoid of risks. Pamela L. Travers strayed away a few times from her appointed group of tourists and the tourist guide to go and explore Russia on her own. She wrote:
"I never go out by myself without being told by a guide where I have been. How is it done? Have I a special bit of the Cheka to myself. And which is he –or she? The woman in the tram yesterday carrying one of those eiderdown bags which (judging from the faint muffled protests one hears coming from within) contain slowly suffocating babies? Or the man who was knocked down by an ambulance and left on the road to die or recover as he wished? It is no good explaining to Intourist that I have friends here and letters of introduction and that anyway even if I hadn’t I should want to be alone sometimes. That to them is the worst of evils. A good Bolshevik never wants to be alone."
While I was trying to find a copy of Moscow Excursion (which was not easy but proved to be possible) I stumbled on a YouTube video posted by Pushkin House in 2017, The Russian Travels of Pamela Travers: A Talk by Olga Maeots. The video is a recording of a conference given by Olga Maeots , a Russian librarian and translator, who in 2016 published a Russian annotated translation of Pamela L. Travers’s Moscow Excursion. I was amazed! Olga Maeots performed an incredible investigative feat and succeeded in identifying the people whose identity Pamela L. Travers willingly disguised in her book by only identifying them by single letters: T, Z, V.
"It is perhaps necessary to stress the fact that the characters in the book are all synthesized personages and that I have studiously given fictitious initials for names throughout. So that should anyone, slipping among the paragraphs, imagine that he has come face to face with himself, I take this opportunity of courteously assuring him that he is mistaken. It is always someone else."
Was this a safety precaution on Pamela L. Travers’s part? Maybe, some of the characters she met in her book were persecuted shortly after. And maybe her reasons for mystifying the identity of the characters were of a totally different nature. Regardless, I believe that Pamela L. Travers, wherever she might be in the beyond, is pleased with Olga Maeots's work.
The book is composed of letters addressed to some unknown friend whom I personally suspect to have been her literary mentor George W. Russell (AE). Extracts from these letters were published in The New English Weekly in 1933 and the book was published in 1934 by the Soho publisher Gerard Howe.
At the very beginning of Moscow Excursion, Pamela L. Travers confides that her entourage was quite flabbergasted by her decision to travel to Russia.
My forthcoming trip seems to be either the Chance of a Lifetime or a Piece of Utter Recklessness.” And she adds: “Nobody, it appears, can conceive that a person who is admittedly neither for nor against the Soviet regime should want to go there. And it is an acid comment upon the Communist State that both sides are at one in their conviction that it is impossible for anyone to go to Russia for purposes of enjoyment."
So, was it for her personal enjoyment or was there some other reason for her trip to Russia? This she does not discuss in Moscow Excursion. But, if one carefully reads the facts chronicled in her biography Mary Poppins, She Wrote, it appears, somewhere in between the lines, that at that particular time in her life she was trying to establish herself as a serious writer (or what she believed a serious writer should be). Until then Pamela L. Travers was publishing the occasional poem in the Irish Statesman (whose editor was her beloved mentor George W. Russell) and she was a contributing drama critic for the Australian magazine The Triad. Her initial aspirations of becoming a great poet were withering with time. The romantic/erotic poems of her twenties were not infused with the timeless sensibility expressed by the great poets she admired.
Her biographer Valerie Lawson reports that in the late 1931 Pamela L. Travers sent two poems to George W. Russell only to receive a polite rejection. He wrote to her that the poems were “well phrased but a little artificial in comparison with others of yours. You say they are simple. Yes, simple in expression but I feel they are artificial beneath that. You seem to have a hankering for Biblical symbolism which I doubt is natural. Quality is the thing my dear, not quantity.“ This must have been disappointing…
(By the way, Biblical references find their way in Moscow Excursion but that will be explored in the following posts on this blog.)
The political atmosphere in Europe in the early thirties of the last century was disrupted by the rise of the fascist and communist regimes, as described in Pamela L. Travers’s own words:
"In a world rocking madly between Fascism and Communism the writer (herself) prefers the latter form of tyranny if the choice must be made. But it is a desolate alternative, for Communism in Russia is for one class of the community only and thus is hardly on bowing terms with Communism as defined in the dictionaries."
Significantly interesting fact, visits to Russia appear to have been somewhat of a trend among the constellation of renowned intellectuals Pamela L. Travers orbited around. The writer/poet Hubert Buttler, a friend of George W. Russell went to Russia in 1931. Another influential intellectual of that time who was also a contributing writer to The Irish Statesman, George Bernard Shaw, traveled to Russia where he personally met with Stalin. Shaw wrote about his observations of the Soviet State in a most positive light and it is quite possible that Pamela L. Travers had read his praise for the communist regime before undertaking her own trip to Russia.
The idea of writing political articles with the intent of establishing herself as a serious journalist could very well have been the major motivation for her visit to Russia. According to her biographer a year after her visit to Russia Pamela approached Russel for “names and phone numbers of contacts for a series of articles on Irish politics which she planned to sell to Australian magazines. Pamela was unhappy with the result.” Even Russell told her that writing political articles was a complicated matter. I believe that she would have been a great political reporter judging by what she wrote in Moscow Excursion. I can’t help but think that the real reason for her not succeeding in the endeavor was because she was a woman, although she had said in interviews to have never felt cast aside because of her gender. But then again, she published under the name P. L. Travers…. It was also in the autumn of 1933 that Pamela L. Travers asked Russell to introduce her to his friend Alfred Richard Orage the editor of The New English Weekly where the extracts from her letters were first published. Her contribution to The New English Weekly span from 1933 to 1949, but she mainly wrote about theater, books and films.
Pamela L. Travers was apparently so eager to find her place as a writer that even her serious health issues could not stop her. In the early 1932, the same year of her Russian trip, she had to stay in a sanatorium because of a tuberculosis infection, a condition that without any doubt must have caused her deep feelings of anxiety. Her biographer, Valerie Lawson, reports that starting in her late twenties Pamela began to experience serious bouts of anxiety which escaladed to sheer feelings of dread. Going through serious health issues must have only exacerbated her mental condition.
In the light of these circumstances her decision to undertake a long trip to a controversial country can be viewed as a personal affirmation of her determination and zest both for life and writing. A young woman travelling alone in a dangerous foreign country, the idea must have appealed to her romantic, adventurous mind.
But was it that dangerous to travel to Russia in 1932? According to her biographer, Valerie Lawson, it was not: “The journey was in fact a carefully packaged experience with little risk. Pamela traveled with a party of English tourists herded about in boats, trains and museums by a guide following a strict schedule.“ This organized tour was to take Pamela L. Travers to Leningrad-Moscow and Nizhny-Novgorod.
The trip might not have been extremely perilous but it was definitely not devoid of risks. Pamela L. Travers strayed away a few times from her appointed group of tourists and the tourist guide to go and explore Russia on her own. She wrote:
"I never go out by myself without being told by a guide where I have been. How is it done? Have I a special bit of the Cheka to myself. And which is he –or she? The woman in the tram yesterday carrying one of those eiderdown bags which (judging from the faint muffled protests one hears coming from within) contain slowly suffocating babies? Or the man who was knocked down by an ambulance and left on the road to die or recover as he wished? It is no good explaining to Intourist that I have friends here and letters of introduction and that anyway even if I hadn’t I should want to be alone sometimes. That to them is the worst of evils. A good Bolshevik never wants to be alone."
While I was trying to find a copy of Moscow Excursion (which was not easy but proved to be possible) I stumbled on a YouTube video posted by Pushkin House in 2017, The Russian Travels of Pamela Travers: A Talk by Olga Maeots. The video is a recording of a conference given by Olga Maeots , a Russian librarian and translator, who in 2016 published a Russian annotated translation of Pamela L. Travers’s Moscow Excursion. I was amazed! Olga Maeots performed an incredible investigative feat and succeeded in identifying the people whose identity Pamela L. Travers willingly disguised in her book by only identifying them by single letters: T, Z, V.
"It is perhaps necessary to stress the fact that the characters in the book are all synthesized personages and that I have studiously given fictitious initials for names throughout. So that should anyone, slipping among the paragraphs, imagine that he has come face to face with himself, I take this opportunity of courteously assuring him that he is mistaken. It is always someone else."
Was this a safety precaution on Pamela L. Travers’s part? Maybe, some of the characters she met in her book were persecuted shortly after. And maybe her reasons for mystifying the identity of the characters were of a totally different nature. Regardless, I believe that Pamela L. Travers, wherever she might be in the beyond, is pleased with Olga Maeots's work.
September 24, 2016
Ну разве что маленькая, да
July 1, 2023
I have mixed feelings about that book. On the one hand, it seems shallow, like "Look how weird these people are," without any interest in finding what's behind that behavior. Sometimes it feels like Travers purposefully wants to mount all this weirdness, making it Kafkian (although it is possible that she didn't even have to overexaggerate that much.) On the other hand, possibly as a result of that sliding on the surface, she noticed things that were rarely noticed by foreign visitors.
Many details are painfully recognizable to me from my short encounter with the Intourst business, like trying to get out of the way to provide better food for foreigners only to still have it miserable, the lectures about economic achievements, the very bad English of the tour guides, "let's go" and making sure the tourists are never left unattended. Overall - interesting. I learned something new :). And probably, I shouldn't have expected an analytical essay. After all, these texts were originally produced as letters to a friend, talking about these "on the surface" impressions.
Many details are painfully recognizable to me from my short encounter with the Intourst business, like trying to get out of the way to provide better food for foreigners only to still have it miserable, the lectures about economic achievements, the very bad English of the tour guides, "let's go" and making sure the tourists are never left unattended. Overall - interesting. I learned something new :). And probably, I shouldn't have expected an analytical essay. After all, these texts were originally produced as letters to a friend, talking about these "on the surface" impressions.
July 17, 2022
Сто лет прошло, ничего не изменилось. Учимся выживать и искренне верим, что так и надо.
November 4, 2019
Brief but lively diary written by Pamela Travers, the future author of Mary Poppins, during her visit to Stalin's Russia in 1932. This particular edition--the first translation of this long-overlooked work into Russian--also boasts fantastic photos of regular Soviet citizens living an "ordinary life in extraordinary times," to quote Sheila Fitzpatrick.
June 4, 2023
Short travelogue essay about Pamela Travers’s visit to Soviet Russia in 1932. It was the time when foreign tourists were actively invited into the USSR but chaperoned there 24/7 by “guides” and shown “the best sides” of this new, progressive, “experimental” society. Of course, like in North Korea today, this meant ridiculously limited opportunities to see anything at all and a bewildering appearance/condition of those things that the Soviets considered their “best sides” and were proud to display or even boast about.
Pamela Travers was a young journalist/beginner writer at the time, and she hadn’t written yet her most famous book, “Mary Poppins” (which will be published in the same 1934 as “Moscow Excursion” but a little later), so she was basically unknown as a writer at the time and was able to visit the USSR as a regular person rather than “a celebrity.” She had not been even known under her pen name “Pamela L. Travers” yet and traveled under her real name, “Helen Lyndon Goff.” Still, she was a British citizen, so she was almost “a celebrity” for the USSR anyway. Her visit was partly due to personal curiosity, partly because she was looking for various inspirations and new formats for her developing writing career, and this travel was an unusual opportunity.
The book is pretty short and little known in the English-language literature, but Russians, of course, were very interested in such a book, so they translated it into Russian (well, not in the USSR, for sure; it was translated and published in Russia only in 2015). Yes, it’s interesting even today!
The essay is written in the form of letters/notes addressed to some friend, which allowed making the writing as light, ironic, and friendly as possible. Pamela Travers looks purposefully “superficial” and careless here, although you can see from many details that she was much more intelligent and deep-looking than you might think from the beginning. We can only marvel at how much she managed to see there, despite the strict state control of all tourists’ movements and interactions.
The most important characteristic of Pamela Travers’s travelogue impressions is her intrinsic irony, which not only reflects the easy attitude of the author overall but also indicates her shrewdness regarding all those “Potemkin villages” they were shown. Although she traveled in the company of very sympathetic to the Soviets British “trade unionists,” all of them, and especially Pamela Travers herself, understood very well why exactly they are shown these things and what exactly stands behind them. There are not many “political talks” in the book but you can feel the atmosphere from the little information you can find there. Yeah, something very similar to what Western tourists feel now in North Korea — they know exactly what is the real state of things with this country but they agree to play this game with mandatory visits to “the best places approved by the government” under strict surveillance and listening to idiotic explanations of the guides trying to keep serious faces.
It’s a pity that Pamela Travers wasn’t interested in more travels/writing travelogues like this. I liked her style and think that this little book is a good reflection of how Westerners tried to learn something about the USSR, even understanding that they couldn’t see everything they are truly interested in. For us, of course, the book is more valuable not as a source of information about the USSR at the time per se but as evidence of what exactly curious and Soviet-friendly foreigners were allowed/encouraged to see in the USSR (which is a very interesting subject by itself).
Some quotes:
“В церкви нас тоже не пускают, мы можем лишь снаружи любоваться их сверкающими куполами-луковицами. Нам постоянно твердят, что церкви закрыты или превращены в спортивные залы. Вчера, пока гид растолковывала Фермеру-Птичнику какой-то исторический сюжет, я все же прокралась за ее спиной и прошмыгнула в мозаичную дверь в освещенный свечами полумрак. Шла служба, церковь была полна народу. Какой-то силуэт отделился от толпы и, словно призрак, направился ко мне. На женщине была обычная не поддающаяся описанию одежда, ноги обмотаны тряпьем, чтобы удержать остатки туфель. Она испуганно и торопливо заговорила со мной по-французски. У меня сжалось сердце! Я протянула ей несколько рублей, она поспешно спрятала их под лохмотьями и снова упала на колени. Хорошо, что у меня нашлось, что ей дать, — этот вечный высокомерный отказ принять хоть что-то иссушает душу. «О, мы поглотили их!» — беззаботно ответила гид, когда я спросила ее, что же произошло со старыми русскими. Что ж, полагаю, «поглотили» такое же подходящее слово, как и любое другое.”
*
“Наше знакомство с Россией идет по странному расписанию. Первая остановка на сегодня — детские ясли. Профессора с привычным теперь застывшим выражением интереса на лицах маршировали по двое. В вестибюле нас заставили надеть белые халаты, все они оказались одного размера. При этом нам не позволили снять пальто — можете представить, как мы выглядели!
Облаченные подобным образом, мы проследовали через несколько детских комнат. Я с радостью отметила, что увиденное смутило даже Профессоров. В комнате для двухлеток несколько маленьких старичков сидели за столом и старались не пролить кашу на свои передники. Они выглядели серьезными и угрюмыми, словно понимали смысл плаката, протянутого через всю комнату. Гид перевела его для нас. «Игра — не забава, а подготовка к труду». Так-то, детки!
На одной стене висел портрет — ангельского вида мальчик в шелковой рубашечке с рюшами и синих бархатных штанишках. Заметив, что я приподняла брови, переводчица с восторгом пояснила: «Это Ленин, когда он был ма-а-алень-ким». Старички, оторвав взгляд от тарелок, мрачно покосились на портрет, их ложки застыли в воздухе. Так начинается обожествление.
Ясли отнюдь не блистали чистотой, и я невольно задавалась вопросом: зачем нам выдали халаты — чтобы защитить детей от нас или нас от детей? Полагаю, скорее последнее.”
*
“Сегодня мы посетили Кремлевскую Гробницу, так до сих пор называет ее Бизнесмен. Это здание находится у стен Кремля посредине Красной площади, отличающейся великолепными пропорциями. Гробница построена из оникса (так мне показалось) и красного гранита. Как и большинство современных российских памятников, она кажется тяжеловесной и похожа на гигантское пресс-папье. Весь день перед ней толпится очередь: люди медленно — шажок за шажком — движутся к входу, который охраняют солдаты.
Вместе с гидом мы пристроились в хвосте очереди; замотанные в платки люди держались необыкновенно тихо: не просто не разговаривали, но были исполнены какого-то внутреннего молчания. Постояв рядом с ними, вы начинаете понимать, какого мистического смысла исполнено для них это посещение, и почти готовы разделить их чувства. Вам тоже хочется испытать восхищенный трепет перед этим умершим, но живым божеством.
От входа вниз ведут ступени, освещенные рассеянным красноватым электрическим светом. Лестница, немного попетляв, приводит вас в темный красный склеп. Здесь сделано все возможное для достижения максимального драматического эффекта. Толпа в молчании проходит мимо неподвижной маленькой фигурки, лежащей на красных подушках под стеклянным саркофагом. Жалкое зрелище вызывает сострадание: бренное тело, сохраняемое вопреки воле покойного и вопреки всем законам. Это не смерть, ведь смерть — быстрая и немедленная. Это — ничто. Безоговорочный материализм Советского государства достиг здесь своего абсолюта. Подобная пустота не способна вызвать никаких чувств — разве что гнев на тех, кто обманом лишил тело великого человека возможности быть преданным земле и превратил его в фетиш, на который глазеют туристы и молятся крестьяне. Какой-то солдат осторожно взял меня за руку, чтобы помочь подняться по темным ступеням, его голос прозвучал взволнованно и искренне: в этой обители фальшивой героики и поддельной смерти пульсировала и текла жизнь — невероятно!
— Весьма волнующе! Весьма! — пробормотал Второй Профессор и кинул в мою сторону предостерегающий взгляд, словно опасался, что я не смогу удержаться от комментариев.
Но я промолчала.”
*
“Интересно, чем руководствуется «Интурист», составляя наши ежедневные программы? Кто, например, додумался до сегодняшнего утреннего маршрута? У меня нет ответа на этот вопрос. Хотите знать, чем мы занимались? Пожалуйста!
Поднявшись по высокой бетонной лестнице, мы, словно замерзшие грачи с верхушек деревьев, глядели на ровное поле, по краям которого стояли редкие аэропланы. Нам не разрешили подойти ближе, но позволили, дрожа от холода на шатком помосте, любоваться тем, как в сером тумане тают вдали очертания Москвы, — видимо, решили, что с нас и этого достаточно. Это называлось «осмотр аэродрома с вышки». О, с какой радостью и прытью откликнулись мы на сигнал гида к возвращению! Перед самым нашим уходом огромный «фоккер», будто сжалившись над нами, сделал круг над полем и приземлился аккуратно и торжественно. Он был похож на гигантское опасное насекомое — большие круглые глаза и вздернутый хвост. Едва самолет коснулся земли, из маленького окошка наверху выпрыгнули два человека и отчаянно замахали флагами. Морозный ветер понес им наши хилые аплодисменты. Мы были благодарны летчикам: они хоть немного оправдали наш визит.
Но разумного объяснения нашему появлению через полчаса на стадионе — размером поменьше «Уэмбли», но столь же безлюдном, — найти не удалось.
— Это стадион, — объявила гид без обиняков.
Мы осмотрели его» без особого энтузиазма. И даже потрогали деревянные скамейки. Да, все верно. Это стадион. Что тут скажешь? Бизнесмен поинтересовался, скорее по привычке, чем из любопытства, сколько он вмещает зрителей. Гид передала вопрос директору спортивной арены (который, конечно же, был тут как тут, стоило нам войти в ворота) и выведала у него, сколько тысяч болельщиков приезжает на каждое соревнование. Мы всё записали. И привычно изобразили ликование, хоть и не увидели подтверждения услышанному. Пустой стадион — воплощение пустоты. Даже Профессора не нашлись, что сказать, и не смогли придумать ни одного вопроса. Единственный прок от этого посещения — еще одна запись в блокноте. Но поскольку мы не готовимся напасть на Москву с воздуха и не собираемся создать футбольную команду, чтобы бросить вызов московским звездам, вряд ли эти утренние развлечения хоть на йоту увеличили наши знания о России. Впрочем, «Интуристу» — заботящемуся о нас, словно мать родная, — лучше знать. Хотя поверить в это трудно.”
*
“Серый, серый, серый — только серый цвет в лицах здешних людей и на небе.”
*
“Самое счастливое место, которое я видела в России, — это московская тюрьма. Нет, правда. Живи я в России, меня туда бы как магнитом тянуло. Мы оказались там в воскресенье или, точнее — на пятый день недели, что одно и тоже (в этой стране Бог отдыхал на пятый день), поэтому никто не работал. Само по себе это приятно и непривычно. После получасового статистического отчета: «От пяти до десяти лет за убийство; на время уборки урожая заключенных выпускают из тюрьмы под честное слово; в России преступность ниже, чем где-либо в мире, и т.д.» — директор пустил нас к заключенным. Никто из них, похоже, не был заперт, одни лежали на койках (в четыре яруса под самый потолок, как в кубрике на корабле, стены украшены вырезками из газет и неизменными портретами Ленина и Сталина), другие расхаживали туда-сюда, не выпуская из рук свои матрасы, а некоторые вообще били баклуши. Несмотря на грязь и невзрачность обстановки, лица заключенных сияли радостью. А почему бы и нет? Антиобщественный поступок, который привел их за решетку, стал для них глотком свободы, позволив вырваться из общей массы. Проявление индивидуальной воли, видимо, воспринимается в России так же, как приступ запоя на Западе: это огонь, который очищает.
Мои соотечественники — те, кто жаждет крови, — наверняка станут твердить: «Они показывали вам только самое лучшее!» Но вряд ли эту тюрьму можно назвать образцовой, и поразила меня не она, а люди, которых я там увидела. Право слово, даже Советское государство не может заставить шайку людей всех сословий и рангов изображать неподдельное счастье перед случайно забредшими к ним туристами.
Да и обувную фабрику трудно назвать образцовой в западном понимании, и ясли тоже. Фабрики, ясли, тюрьмы — не кажется ли вам, что это похоже на безумный ночной кошмар? Ни одному из нас, будь мы на Западе, и в голову не пришло бы перешагнуть порог подобных заведений (разве только нас принудили бы к этому силой), а здесь мы с серьезным видом идем туда, куда нас ведут, и разглядываем башмаки, младенцев и преступников с таким почтением, словно они — щепки Святого Креста. Мы явно прониклись культом России.”
*
“И вот, наконец, наступило утро. Сквозь легкую дымку (двойные окна намертво закрыты) мы различили солдат, приближавшихся к нам в сопровождении переводчика. Оказалось, они хотят расспросить нас о Британии. Собираемся ли мы убить короля? Большая ли у нас армия? Правда ли, что наши солдаты (если у нас есть армия) каждый день едят мясо? Верно ли, что 95% жителей Британских островов за коммунистов? Тогда почему бы и нам не убить короля? Переводчица сидела между нами и, словно флюгер, обдуваемый попеременно красным й бледно-розовым ветрами (поскольку наши Профессора, мне кажется, уже начинают выцветать), твердила свое неизменное «да-да», словно бубнила колыбельную.”
*
“Помимо игры актеров, которая в основном была великолепной, и новой трактовки пьесы, помимо самого Гамлета, наиболее интересной частью спектакля для меня стала публика. Это были такие зрители, о которых мечтает любой актер, но находит, как правило, лишь на небесах — публика, которая отдает себя без остатка, как инструмент музыканту. Между актерами и зрителями установилась волшебная связь, невидимый, но почти осязаемый поток, так что все становились участниками, и любой человек в театре играл в пьесе свою особую роль. Все они — актеры по природе. Сидя в русском театре, начинаешь понимать, как Советскому государству удалось довести страну до крайности: добавьте к природной склонности к актерству непрекращающуюся пропаганду и бесконечные плакаты, и вы сможете приручить человека к нынешнему режиму. Афиши, громкоговорители и личная склонность все превращать в театр способны убедить любого, что он играет ведущую роль в большевистском пышном спектакле и что без его участия вся сценическая конструкция Советской России обратится в руины. О, как это хитро придумано, как чертовски хитро! Ленин обнаружил, что медведи могут плясать, а Сталин догадался, как вдеть им в носы кольца, чтобы водить по улицам. Но не скрывается ли где-то там, за всей этой хитроумной эксплуатацией, желание самого медведя, чтобы его водили? Не по собственной ли воле люди выбрали тиранов, которые подыгрывают их самым глубоким инстинктам и освобождают от необходимости думать самостоятельно?”
*
“Но если серьезно: что-то здесь не так. Всякий раз, когда я отправлялась куда-нибудь одна, гид узнавала, где я была. Как это им удавалось? Может, ко мне приставлен специальный человек из Чека? Кто он… или она? Та женщина во вчерашнем трамвае с кульком из стеганого одеяла, в котором (судя по раздававшемуся изнутри слабому писку) медленно задыхался младенец? Или мужчина, которого сбила карета скорой помощи да так и оставила лежать на дороге: хочешь, умирай, хочешь, спасай себя сам. Подобное внимание к моей персоне весьма лестно, но явно портит мой характер, побуждая меня к самовозвеличиванию. Бесполезно объяснять «Интуристу», что у меня есть друзья в России и есть рекомендательные письма, а тем паче то, что мне порой необходимо просто побыть в одиночестве — для них это худшее из зол. Самый нездоровый знак. Настоящему большевику одиночество ни к чему. Он так устроен, что его единственное желание — это работать в шайке, спать в шайке наслаждаться жизнью тоже в шайке. Ужас!”
*
“Однако со стороны кажется, что наше погружение в реальность идет своим чередом. Чтобы не выделяться из общей массы, мы педантично зовем друг друга «товарищ». Это слово здесь слышишь повсюду — на улицах, в разговорах. Оно заменило прежних «папашу» и «братишку». Но Россия еще не изжила влияние Достоевского: исступленное сострадание сочетается здесь с бессмысленной жестокостью. На днях я стала свидетельницей того, Как двое мужчин, привычно ругавшихся на улице, вдруг наскочили друг на дружку, один из них повалил противника и ногой пнул лицом в грязь. Папаша, братишка, возлюбите друг друга! Я убил Ивана за то, что он украл мой перочинный ножик.”
Pamela Travers was a young journalist/beginner writer at the time, and she hadn’t written yet her most famous book, “Mary Poppins” (which will be published in the same 1934 as “Moscow Excursion” but a little later), so she was basically unknown as a writer at the time and was able to visit the USSR as a regular person rather than “a celebrity.” She had not been even known under her pen name “Pamela L. Travers” yet and traveled under her real name, “Helen Lyndon Goff.” Still, she was a British citizen, so she was almost “a celebrity” for the USSR anyway. Her visit was partly due to personal curiosity, partly because she was looking for various inspirations and new formats for her developing writing career, and this travel was an unusual opportunity.
The book is pretty short and little known in the English-language literature, but Russians, of course, were very interested in such a book, so they translated it into Russian (well, not in the USSR, for sure; it was translated and published in Russia only in 2015). Yes, it’s interesting even today!
The essay is written in the form of letters/notes addressed to some friend, which allowed making the writing as light, ironic, and friendly as possible. Pamela Travers looks purposefully “superficial” and careless here, although you can see from many details that she was much more intelligent and deep-looking than you might think from the beginning. We can only marvel at how much she managed to see there, despite the strict state control of all tourists’ movements and interactions.
The most important characteristic of Pamela Travers’s travelogue impressions is her intrinsic irony, which not only reflects the easy attitude of the author overall but also indicates her shrewdness regarding all those “Potemkin villages” they were shown. Although she traveled in the company of very sympathetic to the Soviets British “trade unionists,” all of them, and especially Pamela Travers herself, understood very well why exactly they are shown these things and what exactly stands behind them. There are not many “political talks” in the book but you can feel the atmosphere from the little information you can find there. Yeah, something very similar to what Western tourists feel now in North Korea — they know exactly what is the real state of things with this country but they agree to play this game with mandatory visits to “the best places approved by the government” under strict surveillance and listening to idiotic explanations of the guides trying to keep serious faces.
It’s a pity that Pamela Travers wasn’t interested in more travels/writing travelogues like this. I liked her style and think that this little book is a good reflection of how Westerners tried to learn something about the USSR, even understanding that they couldn’t see everything they are truly interested in. For us, of course, the book is more valuable not as a source of information about the USSR at the time per se but as evidence of what exactly curious and Soviet-friendly foreigners were allowed/encouraged to see in the USSR (which is a very interesting subject by itself).
Some quotes:
“В церкви нас тоже не пускают, мы можем лишь снаружи любоваться их сверкающими куполами-луковицами. Нам постоянно твердят, что церкви закрыты или превращены в спортивные залы. Вчера, пока гид растолковывала Фермеру-Птичнику какой-то исторический сюжет, я все же прокралась за ее спиной и прошмыгнула в мозаичную дверь в освещенный свечами полумрак. Шла служба, церковь была полна народу. Какой-то силуэт отделился от толпы и, словно призрак, направился ко мне. На женщине была обычная не поддающаяся описанию одежда, ноги обмотаны тряпьем, чтобы удержать остатки туфель. Она испуганно и торопливо заговорила со мной по-французски. У меня сжалось сердце! Я протянула ей несколько рублей, она поспешно спрятала их под лохмотьями и снова упала на колени. Хорошо, что у меня нашлось, что ей дать, — этот вечный высокомерный отказ принять хоть что-то иссушает душу. «О, мы поглотили их!» — беззаботно ответила гид, когда я спросила ее, что же произошло со старыми русскими. Что ж, полагаю, «поглотили» такое же подходящее слово, как и любое другое.”
*
“Наше знакомство с Россией идет по странному расписанию. Первая остановка на сегодня — детские ясли. Профессора с привычным теперь застывшим выражением интереса на лицах маршировали по двое. В вестибюле нас заставили надеть белые халаты, все они оказались одного размера. При этом нам не позволили снять пальто — можете представить, как мы выглядели!
Облаченные подобным образом, мы проследовали через несколько детских комнат. Я с радостью отметила, что увиденное смутило даже Профессоров. В комнате для двухлеток несколько маленьких старичков сидели за столом и старались не пролить кашу на свои передники. Они выглядели серьезными и угрюмыми, словно понимали смысл плаката, протянутого через всю комнату. Гид перевела его для нас. «Игра — не забава, а подготовка к труду». Так-то, детки!
На одной стене висел портрет — ангельского вида мальчик в шелковой рубашечке с рюшами и синих бархатных штанишках. Заметив, что я приподняла брови, переводчица с восторгом пояснила: «Это Ленин, когда он был ма-а-алень-ким». Старички, оторвав взгляд от тарелок, мрачно покосились на портрет, их ложки застыли в воздухе. Так начинается обожествление.
Ясли отнюдь не блистали чистотой, и я невольно задавалась вопросом: зачем нам выдали халаты — чтобы защитить детей от нас или нас от детей? Полагаю, скорее последнее.”
*
“Сегодня мы посетили Кремлевскую Гробницу, так до сих пор называет ее Бизнесмен. Это здание находится у стен Кремля посредине Красной площади, отличающейся великолепными пропорциями. Гробница построена из оникса (так мне показалось) и красного гранита. Как и большинство современных российских памятников, она кажется тяжеловесной и похожа на гигантское пресс-папье. Весь день перед ней толпится очередь: люди медленно — шажок за шажком — движутся к входу, который охраняют солдаты.
Вместе с гидом мы пристроились в хвосте очереди; замотанные в платки люди держались необыкновенно тихо: не просто не разговаривали, но были исполнены какого-то внутреннего молчания. Постояв рядом с ними, вы начинаете понимать, какого мистического смысла исполнено для них это посещение, и почти готовы разделить их чувства. Вам тоже хочется испытать восхищенный трепет перед этим умершим, но живым божеством.
От входа вниз ведут ступени, освещенные рассеянным красноватым электрическим светом. Лестница, немного попетляв, приводит вас в темный красный склеп. Здесь сделано все возможное для достижения максимального драматического эффекта. Толпа в молчании проходит мимо неподвижной маленькой фигурки, лежащей на красных подушках под стеклянным саркофагом. Жалкое зрелище вызывает сострадание: бренное тело, сохраняемое вопреки воле покойного и вопреки всем законам. Это не смерть, ведь смерть — быстрая и немедленная. Это — ничто. Безоговорочный материализм Советского государства достиг здесь своего абсолюта. Подобная пустота не способна вызвать никаких чувств — разве что гнев на тех, кто обманом лишил тело великого человека возможности быть преданным земле и превратил его в фетиш, на который глазеют туристы и молятся крестьяне. Какой-то солдат осторожно взял меня за руку, чтобы помочь подняться по темным ступеням, его голос прозвучал взволнованно и искренне: в этой обители фальшивой героики и поддельной смерти пульсировала и текла жизнь — невероятно!
— Весьма волнующе! Весьма! — пробормотал Второй Профессор и кинул в мою сторону предостерегающий взгляд, словно опасался, что я не смогу удержаться от комментариев.
Но я промолчала.”
*
“Интересно, чем руководствуется «Интурист», составляя наши ежедневные программы? Кто, например, додумался до сегодняшнего утреннего маршрута? У меня нет ответа на этот вопрос. Хотите знать, чем мы занимались? Пожалуйста!
Поднявшись по высокой бетонной лестнице, мы, словно замерзшие грачи с верхушек деревьев, глядели на ровное поле, по краям которого стояли редкие аэропланы. Нам не разрешили подойти ближе, но позволили, дрожа от холода на шатком помосте, любоваться тем, как в сером тумане тают вдали очертания Москвы, — видимо, решили, что с нас и этого достаточно. Это называлось «осмотр аэродрома с вышки». О, с какой радостью и прытью откликнулись мы на сигнал гида к возвращению! Перед самым нашим уходом огромный «фоккер», будто сжалившись над нами, сделал круг над полем и приземлился аккуратно и торжественно. Он был похож на гигантское опасное насекомое — большие круглые глаза и вздернутый хвост. Едва самолет коснулся земли, из маленького окошка наверху выпрыгнули два человека и отчаянно замахали флагами. Морозный ветер понес им наши хилые аплодисменты. Мы были благодарны летчикам: они хоть немного оправдали наш визит.
Но разумного объяснения нашему появлению через полчаса на стадионе — размером поменьше «Уэмбли», но столь же безлюдном, — найти не удалось.
— Это стадион, — объявила гид без обиняков.
Мы осмотрели его» без особого энтузиазма. И даже потрогали деревянные скамейки. Да, все верно. Это стадион. Что тут скажешь? Бизнесмен поинтересовался, скорее по привычке, чем из любопытства, сколько он вмещает зрителей. Гид передала вопрос директору спортивной арены (который, конечно же, был тут как тут, стоило нам войти в ворота) и выведала у него, сколько тысяч болельщиков приезжает на каждое соревнование. Мы всё записали. И привычно изобразили ликование, хоть и не увидели подтверждения услышанному. Пустой стадион — воплощение пустоты. Даже Профессора не нашлись, что сказать, и не смогли придумать ни одного вопроса. Единственный прок от этого посещения — еще одна запись в блокноте. Но поскольку мы не готовимся напасть на Москву с воздуха и не собираемся создать футбольную команду, чтобы бросить вызов московским звездам, вряд ли эти утренние развлечения хоть на йоту увеличили наши знания о России. Впрочем, «Интуристу» — заботящемуся о нас, словно мать родная, — лучше знать. Хотя поверить в это трудно.”
*
“Серый, серый, серый — только серый цвет в лицах здешних людей и на небе.”
*
“Самое счастливое место, которое я видела в России, — это московская тюрьма. Нет, правда. Живи я в России, меня туда бы как магнитом тянуло. Мы оказались там в воскресенье или, точнее — на пятый день недели, что одно и тоже (в этой стране Бог отдыхал на пятый день), поэтому никто не работал. Само по себе это приятно и непривычно. После получасового статистического отчета: «От пяти до десяти лет за убийство; на время уборки урожая заключенных выпускают из тюрьмы под честное слово; в России преступность ниже, чем где-либо в мире, и т.д.» — директор пустил нас к заключенным. Никто из них, похоже, не был заперт, одни лежали на койках (в четыре яруса под самый потолок, как в кубрике на корабле, стены украшены вырезками из газет и неизменными портретами Ленина и Сталина), другие расхаживали туда-сюда, не выпуская из рук свои матрасы, а некоторые вообще били баклуши. Несмотря на грязь и невзрачность обстановки, лица заключенных сияли радостью. А почему бы и нет? Антиобщественный поступок, который привел их за решетку, стал для них глотком свободы, позволив вырваться из общей массы. Проявление индивидуальной воли, видимо, воспринимается в России так же, как приступ запоя на Западе: это огонь, который очищает.
Мои соотечественники — те, кто жаждет крови, — наверняка станут твердить: «Они показывали вам только самое лучшее!» Но вряд ли эту тюрьму можно назвать образцовой, и поразила меня не она, а люди, которых я там увидела. Право слово, даже Советское государство не может заставить шайку людей всех сословий и рангов изображать неподдельное счастье перед случайно забредшими к ним туристами.
Да и обувную фабрику трудно назвать образцовой в западном понимании, и ясли тоже. Фабрики, ясли, тюрьмы — не кажется ли вам, что это похоже на безумный ночной кошмар? Ни одному из нас, будь мы на Западе, и в голову не пришло бы перешагнуть порог подобных заведений (разве только нас принудили бы к этому силой), а здесь мы с серьезным видом идем туда, куда нас ведут, и разглядываем башмаки, младенцев и преступников с таким почтением, словно они — щепки Святого Креста. Мы явно прониклись культом России.”
*
“И вот, наконец, наступило утро. Сквозь легкую дымку (двойные окна намертво закрыты) мы различили солдат, приближавшихся к нам в сопровождении переводчика. Оказалось, они хотят расспросить нас о Британии. Собираемся ли мы убить короля? Большая ли у нас армия? Правда ли, что наши солдаты (если у нас есть армия) каждый день едят мясо? Верно ли, что 95% жителей Британских островов за коммунистов? Тогда почему бы и нам не убить короля? Переводчица сидела между нами и, словно флюгер, обдуваемый попеременно красным й бледно-розовым ветрами (поскольку наши Профессора, мне кажется, уже начинают выцветать), твердила свое неизменное «да-да», словно бубнила колыбельную.”
*
“Помимо игры актеров, которая в основном была великолепной, и новой трактовки пьесы, помимо самого Гамлета, наиболее интересной частью спектакля для меня стала публика. Это были такие зрители, о которых мечтает любой актер, но находит, как правило, лишь на небесах — публика, которая отдает себя без остатка, как инструмент музыканту. Между актерами и зрителями установилась волшебная связь, невидимый, но почти осязаемый поток, так что все становились участниками, и любой человек в театре играл в пьесе свою особую роль. Все они — актеры по природе. Сидя в русском театре, начинаешь понимать, как Советскому государству удалось довести страну до крайности: добавьте к природной склонности к актерству непрекращающуюся пропаганду и бесконечные плакаты, и вы сможете приручить человека к нынешнему режиму. Афиши, громкоговорители и личная склонность все превращать в театр способны убедить любого, что он играет ведущую роль в большевистском пышном спектакле и что без его участия вся сценическая конструкция Советской России обратится в руины. О, как это хитро придумано, как чертовски хитро! Ленин обнаружил, что медведи могут плясать, а Сталин догадался, как вдеть им в носы кольца, чтобы водить по улицам. Но не скрывается ли где-то там, за всей этой хитроумной эксплуатацией, желание самого медведя, чтобы его водили? Не по собственной ли воле люди выбрали тиранов, которые подыгрывают их самым глубоким инстинктам и освобождают от необходимости думать самостоятельно?”
*
“Но если серьезно: что-то здесь не так. Всякий раз, когда я отправлялась куда-нибудь одна, гид узнавала, где я была. Как это им удавалось? Может, ко мне приставлен специальный человек из Чека? Кто он… или она? Та женщина во вчерашнем трамвае с кульком из стеганого одеяла, в котором (судя по раздававшемуся изнутри слабому писку) медленно задыхался младенец? Или мужчина, которого сбила карета скорой помощи да так и оставила лежать на дороге: хочешь, умирай, хочешь, спасай себя сам. Подобное внимание к моей персоне весьма лестно, но явно портит мой характер, побуждая меня к самовозвеличиванию. Бесполезно объяснять «Интуристу», что у меня есть друзья в России и есть рекомендательные письма, а тем паче то, что мне порой необходимо просто побыть в одиночестве — для них это худшее из зол. Самый нездоровый знак. Настоящему большевику одиночество ни к чему. Он так устроен, что его единственное желание — это работать в шайке, спать в шайке наслаждаться жизнью тоже в шайке. Ужас!”
*
“Однако со стороны кажется, что наше погружение в реальность идет своим чередом. Чтобы не выделяться из общей массы, мы педантично зовем друг друга «товарищ». Это слово здесь слышишь повсюду — на улицах, в разговорах. Оно заменило прежних «папашу» и «братишку». Но Россия еще не изжила влияние Достоевского: исступленное сострадание сочетается здесь с бессмысленной жестокостью. На днях я стала свидетельницей того, Как двое мужчин, привычно ругавшихся на улице, вдруг наскочили друг на дружку, один из них повалил противника и ногой пнул лицом в грязь. Папаша, братишка, возлюбите друг друга! Я убил Ивана за то, что он украл мой перочинный ножик.”
November 15, 2017
Очень короткая книга, довольно приличная её часть -- неплохой комментарий переводчика про упомянутые места и спрятанных за инициалами людей, но сколько же в нём цитат из самой книги! Очень явно для объема.
Сами же впечатления от поездки с "Интуристом" местами забавны, но в целом реальность неутишительная.
Сами же впечатления от поездки с "Интуристом" местами забавны, но в целом реальность неутишительная.
February 1, 2019
интересно, написано с юмором.
February 18, 2020
Любопытно, довольно легко читается. Комментарий пожалуй что полезен.
April 1, 2016
Скажу сразу, что желание ознакомиться с книгой появилось после прочтения нескольких рецензий в периодической прессе "около-оппозиционного" толка. Книга читается довольно бегло из-за большого количества фотографических материалов, которые помогают перенестись в СССР начала 1930-х гг.
С другой стороны, собственно фактического / содержательного материала не так много. Если бы книга издавалась без фотографий и пояснений переводчика всё могло уместиться в 100 страниц.
Книга подойдет тем, кто интересуется жизнь Памелы Т. и историей СССР 1930-х гг.
С другой стороны, собственно фактического / содержательного материала не так много. Если бы книга издавалась без фотографий и пояснений переводчика всё могло уместиться в 100 страниц.
Книга подойдет тем, кто интересуется жизнь Памелы Т. и историей СССР 1930-х гг.
Displaying 1 - 13 of 13 reviews