Горький на самой верхней полке стоял давно. Не так, конечно, как Булычёв, "ё" чьё я систематически упускаю из виду, из-за глубоко исторической впечатлительности, поднимающейся на мелководье образованности, словно ил в лагунах Днепра при движении зубастой цапли.
Уведённый, то ли из кладовой одной из бабушек, почившей с миром и в мире, несшем ей радость в труде и заботах, в спасении жизней и охранении здоровья новорожденных и подрастающих, в акушерском ремесле и педиатрии, между двумя войнами, почившей в марте этого года - то ли от соседства с телеящиком в комнате бабушки другой, отдавшей многие годы медицине и ещё больше здоровья воспитанию собственных детей и внуков, бабушки, принимавшей активнейшее участие во взращивании организма рецензентки с младых ногтей (когда я не перевираю фразу, тогда я напрашиваюсь на общественное порицание), потому и вызывающей нередко чрезмерно эмоциональное участие внучки в деле охранения невообразимые объёмы необязательностей перенесшей психики бабули от упомянутого инструмента телеологии рядового позднезависимого менялы; обманным путём и по не успевающим зарасти тропам заманенный, продолжим, Горький - не успели Йоська со Смолиным и глазом (общим, коллективным) моргнуть - под самый потолок (декоративная паутина и маскирующая декоративность паутины, оберегающая от избыточных наслоений воплощающихся в круглогодичной, не зависящей от сезона, влажности и температуры, пыли сновидений, объединённая в букинистическом сестринстве с прочими, прямая, как доска, собственно, продольная полоса выкрашенной по-бельгийски шоколадно и добропорядочно лакированной древесины – не в счёт), - нижний, да не нижайший из новгородцев расположился плечо к плечу, локоть в локоть, колено под колено, heels on toes, с такими неоднократно обманутыми грандами верхних полок, как Алексей Толстой, Натан Рыбак, Михаил Булгаков, Иван Никитин и Константин Случевский, благовоспитанно прикрывая чересчур пышный для его возраста moustache ничуть не чересчур мозолистой для любого возраста левой ладонью. Хотя я ни о чём подобном уважаемого писателя просить бы и не подумала. В конце концов, формы, каковые принимает генетически или эстетически аутентичный moustache – это личное дело каждого, image personelle, как никогда не выражался Жак Мари Эмиль Лакан, независимый от кактусового статуса, тендер-гендера, политически-булемической позиции и показавшейся бы загадочной Каспару Хаузеру "выенобязки".
Как много французских психоаналитиков читали Горького вслух своей клиентуре?
Например, это: "В теле Игната жили три души..в безумии жажды денег он возвышался до поэзии" - или сцену с Гостем (каковую мне просто не хочется разбивать на фрагменты); "Богатый, а не завёл голубей", "Ежов нравился Фоме больше, чем Смолин, но со Смолиным Фома жил дружнее", "ржаного хлебца захочется, тогда женись"; да хотя бы "чувство гордости, поглощающее стыд, на месте которого вырастает чувство жалости к женщине" - той же, кого несколькими страницами прежде Фоме купить хотелось - этого разве не достанет для опуса формата zur Psychopathologie des Alltagslebens?
Упоминаются ли у Леонгарда характеры, сконструированные Горьким?
Под потолком Горький ждал, не окисляясь, нужно отдать должное, не кукожась, не куксясь, не пресмыкаясь перед спешившими по своим делам лгбт-уховёртками, лишнего не потея (хотя от комаров его выделения кожные, говорят, помогали не одному литературоведу), не запыхиваясь, подпитываясь отзвуками пролистываемых Стругацких и Фейхтвангера, "Одиссеи" и "Всей королевской рати", утоляя жажду испаряющимся, оставляя на потолке уподоблявшиеся, при рассветном болезненном возбуждении, морозным узоры, кофеином.
Лёша, Таня, Ваня, каждый по-своему - насколько позволяло воспитание и ресурс, безостановочно поглощаемый табакеркой времени - пытался объяснить ему значение фразы над дверью, ведущей в комнату с палитрами на стенах, где и обреталась полка, немало гордящаяся высотой своего расположения в отношении уровня распростёршегося ниже по проспекту рыболовецкого болотца. Фраза, вырванная из контекста какой-то там комедии, неотличимая от оригинала, носила всё же обратный расквартированному автором, проницательным в суеверности, в соответствии со временем творения, смысл.
Нет причин повторять слова эти ещё раз. Стоит однако внимательнее присмотреться к начертанному над дверью, ведущей в помещение, декоративно и стильно ошпаренное кипятком, где Вы, случайный читаец, столь недальновидно-комфортно поместились, дабы прочесть мнение вместо произведения, чужими потрохами подкрепить собственное усилие, расходуемое на комментарии круглосуточных идеологических загвоздок.
Впрочем, Ежов с Вами.
А Горький дождался. И раз уж вспомнился газетчик: "Если бы только благотворители могли подсчитать, сколько духа человеческого убивают они, поддерживая жизнь тела! Если бы они знали, что в каждом рубле (евро, долларе, юане), который они дают на хлеб (воду, воздух, огонь, землю), - содержится на 99 копеек яда для души! Если бы их разорвало от избытка их доброты и гордости, почерпаемой ими из своей священной деятельности! Нет на земле человека гаже и противнее подающего милостыню, нет человека несчастнее принимающего её!" - вероятно, для разумения школьников вопрос мог быть сформулирован так: "В чём неправота Ежова?" - то есть не правота его должна быть подвергнута испытанию вечным сиянием чистого разума (или что бы ещё безвременный подросток не наскрёб в родительском кармане), а метод, каким правота пытается быть внушённой, а также – сама ложная уверенность в том, что правда действенна только тогда, когда она внушительна (сиречь внушаема).
Кстати, а чем известногдешний период 2013-2024 и далее годов не "купеческий дебош"? Чем не выписанный ежовщинкой "бунт пленного зверя" нарванными по обанкротившимся краевдеческим музеям клыками и когтями? Апофеоз "способности каждого бедняка, выбивающегося в люди, мириться с малым в ожидании большего"?
Толпа, показавшаяся Фоме "зерном в ковше мельницы", кружащимся на одном месте лишь для того, чтобы рано или поздно быть смолотой и исчезнуть – внушаема без особых усилий. Она составляет конкуренцию правде – не может то есть испытать внушения, являясь внушённой определённому количеству людей, если угодно, природой вещей не предрасположенному к образованию своим числом толпы. Невидимый читаец может встать у кафедры и сказать аудитории, что она есть "народ", израсходовав тем самым весь потенциал, предполагавшийся структурой речи и содержащейся в ней правдой. Люди – либо "правы" либо "толпа". Фланёр Бодлера обречён на свободу быть мгновенно понятым, всякий раз, когда ему доводится переобуваться по причине непостоянства не ума, а погоды, но - понятым в совершенно противоположном желаемому смысле, что однако лишь увеличивает приобретаемую фланёром обзеличенную (в роду) славу и привилегированность (обезличенного) положения. Толпа в принципе не может быть на стороне правды. "Лучший из миров" рождается в сознании собственного присутствия самыми элементарными частицами, а не в механическом единении, искусственно обогащённом патриотическими и гуманистическими, предсказуемо питающими неизбывный конфликт среди апологетов и в их собственных головоньках.
"Разве наше дело понимать?" - это предательство человечества, равноценное преступлению "против" (каковое так или иначе со временем окрашивается экономически сообразным "за"). Сын Игнатов недостаточно последовательно проработан Горьким для тех, чьи образы принято считать "реалистическими", но именно эта "незавершённость" позволяет Фоме предъявлять интересующемуся свидетельство жизни, превосходящее даруемыми правами и налагаемыми обязательствами все выданные когда-либо действующим лицам двух с легкостью различимых и без усилия потому склеенных рецензенткой Викторов – Гюго и Пелевина. "Кто понимает, то чувствует" - формула, широко используемая всё мельчающими, как веснушки, демагогами и такими привычными, как опухоль, политическими неудачниками, в устах Фомы приобретает вес, сопоставимый с разбором Фрэзером библейских мотивов через привлечение всего мифологического багажа племён и народов нашей внеисторической планеты, благополучно ускользавшей тысячелетиями из цепких ручонок Яшек Тарашек, с их звездообразными головами, распостраняющими самую что ни на есть антиматерию.
Кстати, о последних: "Кто есть нищий? Нищий есть человек, вынужденный судьбой напоминать нам о Христе, он брат Христов, он колокол господень и звонит в жизни для того, чтоб будить совесть нашу, тревожить сытость плоти человеческой. Но люди так свою жизнь устроили, что по Христовому учению совсем им невозможно поступать, и стал для нас Иисус Христос совсем лишний. Не единожды, а, может, 10000 раз отдавали мы его на пропятие, но всё не можем изгнать его из жизни, зане братия его нищая поёт на улицах имя его и напоминает нам о нём. И вот ныне придумали мы: запереть нищих в дома такие особые и чтоб не ходили они по улицам, не будили бы нашей совести." - уразумеют ли школьники вопрос, поставленный таким образом: "В чём прав Маякин?" - соответственно, неправота его очевидна, последующий монолог перед лицом крестника практически вспарывает подноготную, по мнению рецензентки, омерзение при встрече с людьми хоть чем-то созвучными в суждениях своих с Маякиным может только поощряться; однако роль крестного не однозначна (как и взваливаемый им на себя крест - не во всём прозрачен), как комментарий Корнея Чуковского, приводимый с непонятной целью Общепитэнцией. Изобретательность речи, это безворзрастное шутовство старичка, не настолько алчного, как это представлялось "юродствующему", может расцениваться чем-то вроде mythogenical trait of lesser deity. Можно допустить, что божественность (или демоничность) природы Маякина, как явления человеческого, проступает наиболее отчётливо в миниатюрной Вселенной, поддерживаемой существованием романа и спросом на него современниками по литературоведческой бесконечности. Миниатюрность этой Вселенной может быть соотнесена с не так давно раскрывшемся перед рецензенткой бутончике Зла, в глубине чьей обнаружился Странник, исполняющий что-то из репертуара Арво Пярта на неразличимом, но отчётливо режущим слух инструментике. Ведь, если быть внимательным: "только тех, кто души своей не любит, можно обтесать под одну мерку" - и тут легко узнаваем всё ещё заблуждающийся относительно участи сыновьей Маякин.
..
Тихий смех и шёпот всё так же сливались со вздохами всё той же машины, приближавшейся к тому же городу, от которого вскоре ей предстоит отдалиться с теми же людьми на борту, чтобы некоторое время спустя приблизиться, увеличивая число пациентов Дома героически умалишённых ещё одним, вновь и вновь сбегающим, перевоплощаясь всё новыми пассажирами, число каковых остаётся неизменным, как и личности. Один из находившихся всё это неисчислимое время на борту пассажиров однажды обещал написать книгу о странном их времяпровождении - общество приняло ей как мускус, но закрепило в истории под произвольным названием "Кулугурской закваски, или Последнего великого поползновения к дерзновению". О дальнейшей судьбе автора в хрониках пароходных сообщается крайне мало: предпочёл карьеру трубочиста, увидев однажды во сне собственную мать в роли арфистки, конца игры которой поджидала грязная и голодная собака. Не даром сказано, впрочем, "газеты всему самоварную рожу придают". А ещё: "Туман - от книг" и "От свободы - погибнет человек". Главное - если с выводами, то, уж пожалуйста, без самодеятельности.