Jump to ratings and reviews
Rate this book

Мифогенная любовь каст

Rate this book
О чемМожно без всякого преувеличения утверждать, что роман «Мифогенная любовь каст» Сергея Ануфриева и Павла Пепперштейна, вышедший в свет на границе девяностых и нулевых годов, произвел революцию в русскоязычной прозе и сделался культовым (если не сказать «культовейшим») текстом нескольких поколений. Роман вызвал буквально шквал различных рецензий и печатных отзывов, от максимально восторженных и вплоть до крайне гневных и пренебрежительных. Авторов называли и «русскими Толкиенами», и «русскими Берроузами». Одни критики утверждали, что этот роман — массив неконтролируемого бреда, другие — что это величайшее произведение, являющее собой нов

1494 pages, Kindle Edition

First published January 1, 2002

Loading...
Loading...

About the author

Ratings & Reviews

What do you think?
Rate this book

Friends & Following

Create a free account to discover what your friends think of this book!

Community Reviews

5 stars
31 (52%)
4 stars
13 (22%)
3 stars
4 (6%)
2 stars
6 (10%)
1 star
5 (8%)
Displaying 1 - 6 of 6 reviews
Profile Image for Майя Ставитская.
2,299 reviews237 followers
April 16, 2021
The peculiarity of the local myth space is in the extreme, in all respects, hardcore: naturalism, carnality, fearless appeal to taboo topics, virtuoso manipulations with obscene vocabulary (with preference given to the male and female genitals and the term for copulation). Contrary to fears, this does not lead to desacralization, rather, before the eyes of the reader, there is a shift to a different qualitative level of the sacred - a "crossclick" in novel terminology. When the previously forbidden opens for a moment the deeper meaning, only to finally close the doors: did you understand something, did you grasp it? Be happy. No one will chew here.

В поисках ускользающего...
Всегда ускользайте.
Джулиан Барнс "Глядя на солнце"

Три сложных объемных постмодернистских романа случилось прочесть за последние несколько месяцев. Не от любви к постмодерну, это ж такое явление, столкнувшись с которым впервые, говоришь: "Больше никогда, я себе не враг". Зачем тогда брала? Ну, во-первых, я сорока, хватаю все блестящее (красивое, необычное, модное), потому "Дальгрен" Дилэни, который вышел в конце прошлого года в переводе Анастасии Грызуновой.

Во-вторых играю, порой не без приятности, в литературные игры. Потому "Трилогия лорда Хоррора" Бриттона (будь он неладен). В-третьих - и главных, когда медленный яд постмодерна впервые проник в тебя, ты уже отравлена, детка, и сколько не трепыхайся, ноги однажды сами понесут в то место, где можно это достать. Просто потому, что в лучших образцах иной уровень сложности и внутренней связности при внешней повествовательной расхлябанности и бессюжетности. О "Мифогенной любви каст" слышала как об очень стоящей книге, да все не срасталось. Вот случилось.

Кстати о сюжете, с которым тут много лучше, чем можно было бы ожидать. Смотрите, начало войны, спешная эвакуация оборонного завода, в ходе которой инженер Востряков, пытаясь спасти белый рояль из Дома культуры, уговаривает своего друга, парторга Владимира Дунаева погрузить его на машину с недоупакованным в спешке оборудованием - на ближайшей станции они нагонят состав и инструмент не достанется фашистам. Но планам не суждено осуществиться, прямо на них выдвигается колонна танков, грузовик при развороте опрокидывается, под весом незакрепленного рояля. Вострякову удается взобраться в кузов следующего, в то время, как Дунаев гибнет.

После войны, терзаемый чувством вины за гибель друга, находит в детдоме его дочь и удочеряет ее. Жизнь налаживается, но в шестнадцать лет девочка начинает получать странные письма: "Я твой папа, я не погиб, а стал волшебником", - едва не доведшие Вострякова до нервного срыва. Впрочем, они прекращаются так же внезапно, как начались, девушка благополучно заканчивает институт и, вместе с мужем, тоже геологом, постоянно пропадает в экспедициях, ее дочь живет у приемного деда. С шестнадцатилетием девочки история повторяется. Опять письма, на сей раз от деда-волшебника.

На этом слой современности надолго, почти до самого конца, прерывается повествованием о том, что на самом деле случилось с парторгом Дунаевым, который, вы уже догадались, не погиб, но переместился из нашей реальности в некую "промежуточность", где обрел сверхспособности, посредством которых намерен содействовать борьбе с фашистами. По сути, это и составит содержание книги, обрамляющая история условной реальности пройдет по самой кромке, основной объем отдан похождениям Колобка-Дунаева в сказочной реальности, которой мне не хочется называть галлюцинаторной. Ну. хотя бы потому, что в галлюцинациях, как правило, отсутствует связность и содержательная емкость (нет, не на личном опыте, читала Сакса).

Итак, очнувшись, парторг находит, что заблудился в сумрачном лесу, где жизнь течет по проппово-кэмпбелловым законам волшебной сказки: герой получает вызов и должен ответить на него, пускаясь в путешествие, сражаясь со многими врагами, обретая волшебных помощников, терпя поражения и празднуя локальные победы: путь героя – чудовищ фигачить, брать сокровища, строить капища. Он герой не потому, что качок и боец, а потому что не может иначе.

Особенность здешнего мифопространства в предельном, во всех отношениях, хардкоре: натурализм, плотскость, бестрепетное обращение к табуированным темам, виртуозные манипуляции с обсценной лексикой (с предпочтением отдаваемым мужскому и женскому половым органам и термину для совокупления). Против опасений, это не ведет к десакрализации, скорее на глазах читателя происходит перемещение на иной качественный уровень сакрального - "перещелкивание" в романной терминологии. Когда прежде запретное приоткрывает на мгновение глубинный смысл, лишь с тем, чтобы окончательно захлопнуть створки: понял что-то, ухватил? Радуйся. Разжевывать здесь никто не будет.

Структурно действие выстраивается в соответствии с наиболее значимыми сражениями Великой Отечественной, в которых парторг в своей шаманской (паром торгующей) ипостаси пытается содействовать красной армии, но в начале, не пройдя должной инициации, раз за разом терпит поражение. Однако после Сталинграда, поднаторев и заматерев, идет на прорыв и действует с уверенным мастерством. Параллельно дунаевской эпопее и как его, в достоевском смысле, двойник, во втором томе появляется немецкий офицер Юрген фон Кранах. Эта фигура мне не до конца ясна, но он придает роману дополнительную непростоту, отражая дунаевскую славянскую сказочность в зеркале западноевропейской культуры.

Лексико-семантический слой соединяет шокирующую непристойность с высочайшей поэтикой прозаического текста, филигранными стилизациями в соседстве с довольно посредственного качества стихотворными включениями - в них, как в роде буриме, зашифрованы послания оракула Советочки, помещенного в голову героя по типу Метиды, заключенной в голове Зевса. Разгадывание пророчеств сопряжено с непременным гаданием по внутренностям слов и сложным переплетением семантических связей.

У книги высочайшая степень референтности к литературным источникам, главным образом к авторской сказке, героини которой, во главе с Алисой (персонификацией Синей - роковой любви и основного врага героя), участвуют в войне, всякая со своей атрибутикой. У Дороти, например, заводной Тото и красные башмачки. Очень сложная, часто немыслимо красивая, еще чаще омерзительная, местами дико смешная сказка. Чистое ментальное наслаждение, хотя сильно не для всех.
Profile Image for Mihail Penkin.
6 reviews
August 20, 2016
Не книга, а аттракцион какой-то! Зубодробительный кислотный галюциногенный бленд из сотен старых и новых мифов - от колобка и матрешек до коммунизма и космоса, в декорациях Великой Отечественной. Нефанаты сурового постмодерна не пройдут дальше полусотни страниц (и даже начинать нет смысла). Остальным гарантированы два толстых тома изощренного удовольствия.
150 reviews2 followers
April 2, 2023
МЛК - это роман-трип. Не описание впечатлений от трипа, а именно сам трип, продолжительный, и, скорее всего, вызванный смесью нескольких субстанций. Получилось одновременно похоже на всё и не похоже ни на что.

Я одновременно читал МЛК и «Благоволительниц» - и это оказалось неожиданно удачным сочетанием. У Литтела описаны события войны на уровне реального мира и со стороны немцев, а у Пепперштейна - все примерно то же самое, только с советской стороны и в тонких мирах.
Profile Image for Krys.
164 reviews
April 6, 2026
Міфагенная любоў кастаў як абсалютная х*ня

"Поздравляю вас. Интересный, зрелый, разветвленный бред. С таким вам будет больно расстаться".

Насуперак шматлікім папярэднім выступоўцам-рэцэнзентам я бачу шмат сэнсаў у гэтай кнізе, аднак мала эстэтыкі і мастацкай каштоўнасці. Каштоўнасць тэксту - ідэалагічная . І гэта надзвычайна павышае яго значэнне і актуальнасць у нашы дні. Устрымаюся ад закліку ўвесці паданалізны тэкст у школьную праграму, аднак прывяду аргументы дзеля апалогіі тварэння Ануфрыева-Пеперштэйна.

"Это было время между социализмом и капитализмом. Время Пустых Стен, когда лозунги и плакаты советского времени уже исчезли, а капиталистическая реклама товаров еще не заняла их место".

Немагчыма абстрагавацца ад таго, што перад намі дзецішча 90-х. Дзецішча, дакладна як і тыя гады, істэрычнае, несіметрычнае, бязладнае і крыклівае. Выбуховая хваля пасля разбіцця Вялікага Стода савецкіх рэспублік справакавала ланцуговую рэакцыю - пасыпаліся ўсе магчымыя стоды і стодзікі, балваны і балванчыкі (другі бок - шуканне новых іда��аў на змену скінутым, з'ява антынамічная, але антынамічнасць уласцівая разгляданаму тэксту, што мы пакажам неўзабаве). Няцяжка ўбачыць у МЛК не толькі модны ў тыя дні мастацкі выступ, эксперымент, але і псіхалагічную кампенсацыю, спробу выйсця з стрэсавай сітуацыі. Вялікая вайна супраць любых міфалагем. Вайна, якая адначасова антынамічна ёсць любоў, дзе перамогу можна здабыць толькі "паймеўшы" або "апусціўшы" ворага.
У новы свет - без старых багоў. Страта ранейшых апірышчаў, імкненне паразумецца з новым, яшчэ невыразна бачным светам - і даламаць усё, што затрымлівае ў свеце старым. На першым узроўні - выхад з-пад улады міфаў, скідванне старых стодаў. На другім, парадаксальна, - класічная ініцыяцыя падлетка, уласцівая міфічнай свядомасці. "Адвага" падлетка, які мацюкаецца (у прамым сэнсе) і думае, што ў гэтым выяўляецца сталасць. "Бітва атэіста", які крычыць, задраўшы галаву ў неба: "Ну, выходзь біцца, ты... якога няма".

"Лишь изредка враг персонифицировался, обретал чубчик, или ушки, или зубы, длиной в километр, но, как правило, приходилось иметь дело с абстракциями".

Ініцыяцыя Ануфрыева+Пеперштэйна заключаецца ў тым, каб разбіць усе стоды, усе міфы. І не апошні ў іх міф Вялікай Айчыннай, на якім доўга трымалася (загаворваюся, ну вядома, і цяпер трымаецца) ілюзія адзінства, пераможнага грамадства, велічы краіны (якой?..). Таму цалкам натуральна ўзаемадзейнчаюць міфалагічныя істоты: хтанічныя немцы, нябёсныя дзядкі, "боскія дзяўчаты", станоўчы безыменны салдат з магілы на Чырвонай плошчы (мільгае і адсылка да класічнага кінагероя, ён жа герой класічных анекдотаў, - Шцірліца).
Вялікай Айчынная - галоўная падзея стагоддзя. Галоўны міф саветаў. Міф, які ўзнаўляецца, як мусяць узнаўляцца ў містэрыях усе сюжэты жыцця багоў, - каб багі жылі і спрыялі. І наадварот - міф, які, узнаўляючыся, апускаецца і вы*цца - каб стаць пераможаным, каб аўтары (і чытачы, далучаныя да містэрыі) змаглі вызваліцца з-пад ягонай рэлігійнай улады.
Хто ваюе? На першым узроўні вайна, як наўпрост кажуць аўтары, адбываецца на ўзроўні не чалавека, але міфалогіі: ваююць не людзі, а нелюдзі - ідэалагемы, першасныя міфалагемы, то бок персанажы дзіцячых казак. Тыя самыя першыя дзіцячыя стэрэатыпы - узоры для прыпадабнення, лепкі сябе, тыя, хто першымі праграмуюць нас, і часта - найбольш паспяхова. З-пад іх улады і трэба вызваліцца найперш. Зноў жа - зваяваўшы і фізічна, і маральна, апусціўшы, "паймеўшы" ва ўсіх сэнсах.
На другім узроўні, наадварот, ваююць не міфалагемы, а людзі, узведзеныя да іх роўню. Дунаеў - безыменны суперсалдат, супервобраз, той "рускі салдат", які (адзін?!) і выйграў вайну (невыпадкова парторг вясковага паходжання пазней драбіцца, уключаючы ў сваю асобу і інтэлігенцыю - ён усечалавек).
Мы бачым гарызантальнае супрацьстаянне - традыцыйную дуалістычную геапалітычную карціну свету, банальнае, але ўсё яшчэ актуальнае супрацьстаянне ўсходняй і заходняй цывілізацыйных мадэляў (якую міфалогію закладваюць у галовы дзяцей пісьменнікі розных цывілізацый?). На першым узроўні перад намі змаганне "рускага" калабка з персанажамі заходніх дзіцячых казак: Мэры Попінс, Карлсанам, мумітролямі, персанажамі краіны Оз, інш.
Але на другім узроўні мы бачым не такую відавочную, скіраваную ўсярэдзіну, на сябе вайну ў пэўным сэнсе грамадзянскую (і тут важна, што настаўнік парторга - былы белагвардзеец, удзельнік менавіта грамадзянскай вайны!) - вайну супраць сваіх жа дзіцячых міфалагем (імкненне вызваліць грамадства ці асабістае жаданне вырасці ўрэшце?), якая пачынаецца з зайчыка, жорстка вывернутага сваім жа Калабком.

"А вы никогда не задумывались, что именно делает любовь к Родине "великой и страшной"? Ответ прост: Родина и тот, кто ее любит, принадлежат к разным кастам. Это существа разных порядков. Вы ползаете по ее коже, но никогда вам не встретиться с нею лицом к лицу".

Любоў да Радзімы - любоў няроўная, выключна аднабаковая, любоў розных кастаў. Радзіма добра паймела сваіх грамадзянаў за 70 (69) гадоў пасля рэвалюцыі. Цяпер два грамадзяніны хочуць хоць троху, хоць у тэксце з ёй разлічыцца, палюбіць яе, дзіўным каханнем.
У бязлітаснай бітве нечалавечага цяжка (немагчыма?) захаваць чалавечыя пачуцці любові, у тым ліку любові да Радзімы. Патрыятызм, загайданы ідэалагічнай каруселлю да ванітнага стану - гэта трэш, ён не можа быць здаровым у дашчэнту хваробным грамадстве, што захлынаецца ва ўласных духоўных экскрэментах ды іншых секрэцыйных вылучэннях хворых залозаў.

"И будут насекомых ножки
Тревогу сердца ворошить".

Дзіцячы свет нявіннага Калабка мусіць быць згвалтаваны - інакш не асягнуць сталення, на думку аўтараў.
Аднак жаданне выйсці з-пад улады міфаў, "апусціць" іх лепш за ўсё даказвае парадаксальна перамогу старых ідэалагем: змагацца можна толькі з жывым, існым, немагчыма змагацца з тым, чаго няма, і значыць, усе ідалы - жывыя! Мы не б'ем, як колішнія монатэісты, статуі антычных багоў - мы ў іх больш не верым, яны нам не пагражаюць. Аднак аўтары адчуваюць пільную патрэбу знішчыць фізічна або прынізіць маральна (праз нечыстоты і гвалт, у тым ліку сэксуальны) пэўныя сімвалы - значыць, вераць у іх як у існых.

"И священною речью был ныне униженный мат".

Неабходна дэсакралізаваць усё. Святога, нявіннага, незачапанага не павінна застацца. Мат неабходны ў гэтай кнізе! На першым узроўні мат сам водгук сакральнага. І сакральная мова смела, незашматкроплена гучыць са старонак кнігі. На другім - ён спосаб дэсакралізацыі, абавязковы ўдзельнік прыніжэння. Абавязковы ініцыятар падлетка, які развенчвае ўладу бацькоў і ўсё "добрае", што навязвае яму, імкнучыся падпарадкаваць сваім ідэалагемам, грамадства.
Дэсакралізуюцца атланты, якія трымаюць на плячах грамадства. У тым ліку павінна быць згвалтаваным... мастацтва. ...Вершы! Дурацкія, х*ыя вершы, якія ствараюць ілюзію пазнавання, стылізацыі, цытавання (хоць часам цытацыі насамрэч прысутнічаюць). Вершы як водгук савецкіх плакатаў, карыкатура на чопарных снобаў-інтэлігентаў. Кантраст дактыля і прыставачна-суфіксальна ўтворанага мату.

"Да минует говнецо
Твое юное лицо!"

Мы прыйшлі да высновы, што кніга ідэалагічна вытрыманая, напоўненая багатымі алюзіямі, шматпавярховай сэнсоўнасцю. Яе мова адпавядае зместу і мастацкай задачы. Тым не менш тэкст нельга назваць ідэальным. У чым жа бачыцца яго штучнасць, яго правал?..
Хочацца сказаць, што ўсё тое самае можна было сфармуляваць больш лаканічна, тым больш што лаканізм, трапнасць добра адпавядалі б анекдатычнасці персанажаў і фабуле. Аднак менавіта расцягнутасць, смакаванне, бясконцасць абсурду найлепш перадаюць адчуванне цяжкога хваробнага трызнення, з якога ніяк не атрымліваецца прачнуцца. Трэба прызнаць, што гэтая кніга павінна быць аб'ёмнай! Жаданне і немагчымасць прачнуцца - вось удала перададзеная атмасфера гэтага ванітнага тэксту.
Не патрэбныя тысячы старонак трызненняў, каб перадаць некалькі не самых складаных думак. Аднак не патрэбны і разумныя думкі, каб перадаць трызненне. Сярод недахопай тэксту мне бачыцца - кандовасць (аўтары сказалі б "кандомнасць"), штучнасць слоўнай гульні, другаснасць (пералічэнне святых - ці не адсылка на славутага "Уліса" Джойса?..), прадуманасць і цвярозы разлік трызнення, разжоўванне і выстаўлянне на сподку з блакітным краечкам, аналітычнасць галюцынацый, змушанасць і абумоўленасць кашмараў.
Усё пералічанае дазваляе нам сцвярджаць, што "Міфагенная любоў кастаў" - гэта прадуманая, поўная, абсалютная, даведзеная да дасканаласці х*ня.
December 15, 2023
Даже не знаю, как это оценивать - начали за здравие, закончили за упокой.

Первые 30% первого тома - невероятный текст, я бы даже сказал мастрид на русском языке. Дальше - все слабее и слабее, во втором томе переходя в откровенную нечитабельную графоманию.

Моя рекомендация - как минимум начать и дальше смотреть по ситуации.
Profile Image for Philippe  Bogdanoff.
486 reviews7 followers
December 11, 2025
Этот бред невозможно читать, это какая-то сороковщина в своем худшем проявлении.

Бредовый бред

Высер
Displaying 1 - 6 of 6 reviews