Как меня задолбало, что на гудридс вечно нету книжек, которые я читаю, на языке, на котором я их читаю. Ладно.
Я поняла, что мне не нравится делать обширную рецензию, достаточно коротких записок с цитатами по всем соцсетям. Просто поток.
В апреле и мае я опять читала и бросала, и две недочитанные (потому что тошнило) для нашего читательского клуба книжки туда же. (Хан Канг "Вегетарианка" и Июнь Ли "Добрее одиночества"). Эта третья, по доброй воле я за нее не взялась бы, но неожиданно меня в нее включило.
Это текст про текст, про перекаты и радости языка, про попытку связать плоть и дух речью, про дихотомию между этими двумя, отчего-то не связывающуюся (ну а когда она связывалась в христианской парадигме, впрочем). Про магию, поиск магии. Но книжкой это не стало для меня, той же магии ей и не хватило.
Хотя столько в ней было цитат словно бы из моих дневников: писать словами как красками, писать словами как снимать, строить композицию текста через раскадровки, и все мое любимое и дальше. Все мое.
"Хотел бы он достичь такой же густоты в словах, накладывая их, как краски, прежде чем смешать. Ведь слова как земля - если их разрыхлять слишком часто, они засохнут, потеряют силу, смысл, и нужно подсыпать к ним новые, чтобы вернуть значение".
"Жан не спорит и не объясняет. Сам знает: чтобы дойти до такой фразы, ему пришлось пожертвовать частицей логики и положиться только на гармонию, созвучие слогов. У перевода, понял он, слишком много исходных задач, и переводчик поступает подобно геометру: задавшись целью провести окружность через четыре произвольные точки, тот включит в нее только три, а к четвертой по возможности приблизится. Но Жан дает себе зарок когда-нибудь научиться включать все четыре".
"Но это не поэзия, месье, это скорее живопись".
"И все же каждое утро, сразу после молитвы, он с новым рвением принимается за ждущий его труд:обтесывать каменную глыбу языка. Это стало привычкой, постоянным упражнением, он слагает стихи прилежно, терпеливо, словно орудуя резцом".
"А они разглядывают все вокруг: руки, жбаны с вином, кусок мяса на блюде, багровые лица. И то, что они видят, вплетается в их речи".
"Слóва «устав» он теперь избегает, а говорит о жестких правилах, благодаря которым в языке возникает реакция, какой не бывает в комедиях.
— Реакция? Вы говорите, точно химик.
— Вот именно. Мне кажется, трагедия раскаляет язык на таком жарком пламени, что это может изменить его природу".
"Конечно,он вложил в нее остатки собственной печали, чтобы разгорячить сердца зрителей, раздуть в них тлеющие угли, но в его собственных жилах, помимо крови, теперь струится некая холодная, хрустальная, огнеупорная субстанция".
"Он все записывает, кое-что подчеркивает, уточняет отдельные слова. «Почему вы сказали „кровавая рана“? Что это был за „ужас“ — он настигал вас ночью или днем? А эта ревность когда мучила сильнее?» И так же, как когда-то, изучая Сенеку или Квинтилиана, он делает заметки на полях, поспешно, чтобы ничего не упустить".
(социальная журналистика такая социальная журналистика. даже для пьес. потому что твой бог достоверность).
"Как он работает, что он видит, отличается от изображения. Художник отвечает, что всеми силами старается уменьшить эту разницу. А Жан завидует: ведь у того перед глазами живая натура, а он-то сам обходится рассказами из третьих рук да смутными, призрачными видениями".
"— В детстве мне очень хотелось рисовать землю красным — красную землю среди зе��еной травы. Я думал, так же можно и писать".