Труд совершенно случайно был выхвачен из Сети, но при предшествующем намерении «почитать что-то приближенное к настоящему дню» - ни об авторе, ни об онтологии такого сорта слышать конкретных вещей не приходилось. Как оказалось, в коллекции таки имеется его работа по Хайдеггеру (доселе не изученная), но только после прочтения данной книги у Хармана появилась собственная папка с пометкой «(1968-)».
Теперь к содержанию.
Автор говорит об «обычности» выступления знания наравне с истиной. Но обычность равноценна «временной приемлемости» в контексте непрерывного развития науки (или лучше - безграничного развёртывания постижения). То есть если знание выступает на определённом этапе, вне зависимости от того, сколь продолжительным с точки зрения всей предшествующей истории он является – нельзя считать неоспоримым утверждение, что так пребудет вовеки. В конце концов, «много раз повторённая ложь становится правдой» - крайне актуальная на сегодняшний день поговорка. А истина в большинстве традиций понимается в качестве противоположения лжи или лучше - того, что предвещает и предвосхищает следующее за ней по пятам заблуждение (если только не считать заблуждение - противоположением лжи).
В этом русле можно рассудить опасность идеализма в сравнении с релятивизмом: если взять первое как проявление истины, второе - как симптом знания.
Таким образом, ООО-реальность может истолковываться как «лекарство и от знания и от истины» - но не прекращение исследования. Реальность представляется исследованием:
а) того, что не является реальностью;
б) того, что принадлежит реальности;
в) того, что не может или может стать частью реальности;
г) того, что находится в становлении реальностью;
в этом отношении само становление принадлежит ли реальности? Или же становление, разумно предположить, сохраняет свою природу объекта в границах ООО?
Но эти самые «границы», следовательно, выступают отдельным объектом: а в данном случае речь о нескольких границах – отделяющих ООО от прочих теорий, оставляющих возможность одностороннего воздействия, размывающихся, когда это необходимо сторонникам либо оппонентам ООО, онтологических, самоповторяющихся (а именно – границах, находящихся в том же становлении, «научных», обречённых на непрерывное доказательство собственной функциональности в качестве объекта-границы); число границ в этом смысле будто предопределено к постоянному увеличению.
Далее, Харман в введении называет досократиков научными предшественниками философического Сократа. Но за счёт чего Сократ приобретает право зваться «первым философом»?
А дело в том, что сам термин «философия», как известно, переводится «любовью к мудрости»; то есть, по мнению автора, мудрость рождается из любви к ней, а философия - из недостижимости любви к мудрости (по причине ли природной глупости философа?). Если человек отказывается от поиска начала начал (по мнению Хармана & imho) внимание обращается на окружающие его объекты, постепенно приобретающие опору в сознании, самостоятельность, исключаемую из свойств объектов предшествующими этапами сознавания. Конечно, надо уточнить, что самостоятельность не является свойством, если придерживаться суждений ООО.
Но что если непросвещённый читатель слегка развернёт вопрос и задаст его таким образом: нуждается ли любовь к мудрости в термине, определение которому даётся и поныне? Если нет философии, то нет и философа, но означает ли это конец мышления, спекуляции, метафоры, в конце концов, метафизики? Необходимо ли мыслителю проговаривать свою любовь к отвлечённой сущности (с помощью отождествления своих умозаключений и исторической\категорической верстки) или достаточно испытать её «взаимность», как это, безусловно, удалось Фалесу, Гераклиту, Анаксимандру, Демокриту?
Однако «не все отношения и связи предполагают взаимность» - и спор с этим, по моему мнению тоже, будет доказательством дурного вкуса.
Как и синонимичность онтологии с метафизикой, философия и мудрость соотносятся именно так, дабы избежать возможных посяганий на самостоятельность одной из представляющихся Харману хрупкими сфер.
Наблюдение о поспешном различении, присущем «новой философии» верно лишь отчасти, imho - фоном тотальному разнообразию служит желание контроля на гуманистических/демократических/анархистских началах. Та же многовариантность (а не просто вариативность) раскрываемых естественными и социальными науками свойств остаётся в границах доминирования предшествующего и в развитии\определении объекта.
Во II главе Харман говорит о том, что «искусство разрешает либо запрещает» тем или иным собственным элементам принимать участие в современной ей социо-политической картине. Но в чём состоит запрет или разрешение, например, упоминаемой позже «Герники»? Запрет ли аналогии либо повторения? Не находятся ли запрет и разрешение в прямой зависимости от тех обстоятельствах, в контексте коих они приобретают вес? Не означает ли последнее, что искусство попросту разрешает собственным элементам быть его частью? Или же части «нотариально заверяют» существование целого? Таким образом, если воздержаться от спешного уличения в наделении индивидуальностью коллективного объекта, нельзя всё же возразить ничего весомого против того, чтобы искусство имело выбор из себя (своевольный), независимый от целей автора.
И именно отсутствие возражения заставляет насторожиться.
Если в случае с «дурновкусием» возражение находит себя исполняющей определённые социальные функции, уже несколько десятков-сотен лет как предназначенные к выполнению механическому, то в случае «неоспоримости» возражающий испытывает на себя откровенно принижающее давление как на механизм, чья многофункциональность оказалась несравнимой с человеческой «иррациональностью».
Идеалистически звучит утверждение, что «внутренняя жизнь как она есть» является эстетическим объектом. Галерейный идеализм sort of. Внутренняя жизнь, безусловно, объектна и объективна, но то и другое не реализуются за счёт эстетизации (если только не считать эстетикой всякую реализацию, формулировку, воплощение; к тому же, адекватно ли отождествление воплощения и осуществления, или же я вновь начинаю блуждать в рамках наивной семиотики?).
«Внутренняя жизнь как её нет» - утверждение равноценное. Как минимум, говоря это, я ничего не утверждаю о присутствии и потенциале «внешней жизни»
Относительно «Корабля Тесея» можно предположить, что другой объект не будет идентифицирован при замене каждой его части на новую. Однако из старых частей можно собрать только другой объект, назвав который «Кораблём Тесея», строители создадут альтернативу объекту в истории и массовом сознании. И какой из кораблей ближе к оригиналу, пересобранный или обновлённый?
Альтернатива позволяет двум кораблям быть спущенными на воду для прославления одного имени, парадокс требовал бы признания невозможности дублирования Тесея, чего вовсе не касались условия задачи.
Это же касается расставшейся пары любовников. Они включают в себя такие объекты: пары, любви, пары как двойки, мужчины, женщины, численности, мужчины и женщины как пары (и гомосексуальных отношений), расставания, сексуальности, следствий расставания, самодостаточности в паре, до и после, времени, схождения, возможности воссоединения, обстоятельств, если брать прозаический минимум; благодаря чему можно предположить, что пара, расстающаяся в разных обстоятельствах образует всякий раз новый объект «пары, расставшейся при обстоятельствах».
Однако, во-первых, обстоятельства оказывали неопределённое воздействие до и после их актуализации – расставание может не быть связано с их влиянием, но иметь влияние на продолжительность этих обстоятельств; во-вторых, определённый объект непременно доминирует при оценке расставания и предполагаемое воссоединение не несёт в себе message о восстановлении той же пары. По причине простой физиологической невозможности обновления (и создания первоначального «единства» из перечня старых фотографий, например), пара всякий раз либо дублирует то, что является ожиданиями от воссоединения, либо образует совершенно новый, исключительный объект, предвосхищающий ожидания, касаемо воссоединений будущего.
Складывается тривиальная картина, подтверждающая тезис Хармана об объекте – «больше частей, меньше следствий».
В то же время слегка искажённая формулировка позволяет истолковать объект с точки зрения критики релятивизма и сепарации. Чем массивней государственный аппарат, тем меньшее влияние отдельные его части способны оказать на исторически сложившийся жизненный строй. Объект («государства») становится больше собственных следствий, если он перестаёт предполагать развитие собственных частей, в свою очередь, по причинам приобретения исключительно материальной устойчивости, обращающихся в нечто, превосходящее избранный режим («демократии»). Так «либеральность» обладает преимуществом перед равенством возможностей. А равенство, при иных обстоятельствах, обрекается на законодательную ограниченность.
Далее, с тем, что переоценка событий и недооценка объектов приводит к фатализму – сложно не согласиться (хотя допустимо).
Однако к чему приводит нас переоценка объектов? Не к объявлению ли Зеноновой стрелы событием, которому только предстоит случиться? Фатализму в отношения будущего, объекта преклонения людей столь же мнительных, как классические консерваторы.
Рождение метафоры через сугубо едва заметное сходство аксиоматично (в продуктивном осмыслении). Однако трудности с идентификацией этого сходства – это проблема не столько таланта либо проницательности, сколько индивидуальной оценки того, что может быть понято под сходством и подобием. Можно ли что-либо сказать метафорически о самой метафоре?
К примеру, «гнездовий плач утешится в норе» - чему предшествует «у лошади родился боров». Что играет роль в появлении такой цепи: преднамеренный символизм, иносказательная сатира либо безумствующая прямолинейность? Помещать ли лошадь в гнездо и предполагать ли её способность к полёту? И что общего между лошадью и боровом, позволившего первой произвести на свет второго (через непорочное зачатие)?
Парадигма, в свою очередь, отрицает театральность восприятия, поскольку не нуждается во внимании формулирующего в области её влияния (или тезисоносца). Однако отрицание не гарантирует отсутствия – если поклонник отрицает качество нового продукта режиссёрского труда, не приходит на премьеру, не смотря на личную просьбу и взятые обязательства – кассовые сборы могут быть достаточно высокими, а влияние достаточно долгоиграющим, чтобы можно было наречь в 2-3 заслуживающих особого уважения рецензиях картину «культовой» (независимо от того, адекватен ли в принципе культ – для примера можно взять «Обед нагишом» Кроненберга или «Джанки» Известно-Чьего).
Поклонник, так или иначе, обречён засвидетельствовать успех и материальные выгоды своего кумира, не взирая на то, что он будто не вложил никаких ресурсов. Внимание включено, по умолчанию, и «внепарадигматическое» мышление может считаться аналогией метафоризации, поскольку и метафора благонадёжней всего, если за ней остаётся преимущество неполного понимания: беря те же «пламя» и «кипарис» - даже при условии «полного погружения» реципиента остаются, помимо объектов, недостижимых никоим образом, ещё и параллельно прочитанные «пламени» и «кипарисы» и асинхронные «полные погружения», зависящие как от исторического числа и качеств объектов, оказавших влияние на обыкновенный акт чтения (на голодный желудок либо переев), так и от числа, качеств объектов в каждом моменте, сопутствующем знаку, символу и интерпретации.
Проще говоря, ни лирика, ни парадигма, с этим Харман согласится, не могут быть буквальными интенционально; даже если последняя использует буквальные формулировки – необходима «учёная лиричность» для совершения «прыжка веры» неофита.
Остаётся вопросом, почему автор вводит «приверженность», тем сближая ООО и труды Арендт? Ведь довольно однозначно заявляется то, что «политическое знание невозможно», или я что-то проморгал? Приверженность в науке делает из последней сорт партийности, что при подразумевающимся отсутствии знания оборачивается очередным утопическим проектом европеизированного конфуцианства.
Делая пару «лилипутов» назад по содержанию, откровенно тешишься делением информации\данных на «обоснованное неистинное мнение», именующиеся обыкновенно «знанием», и «необоснованное истинное мнение», имеющее в виду эстетическое суждение.
At the same time, картины реальности (КР) двух эстетических суждений (если предполагать их ограниченное количество, а не бесконечное множество), по аналогии с лекарствами – не будут соответствовать ни КР этики, ни КР технологий, ни КР войны, ни КР СМИ, ни КР йогов, собирающихся по вечерам на городском стадионе, ни КР завершающего свою карьеру вратаря, ожидающего пробития 11-метрового, ни КР девицы, промахивающейся ракеткой по мячу и пропускающей опрятного жёлтенького шалунишку между чистенькими коленками. В этом контексте представляется «неловкой уловкой» попытка изобразить эстетику в качестве поставщика реальных объектов (РО). Как минимум, РО эстетики должен был быть поставлен, и задолго до Аристотеля!
Наконец, во второй половине книги прямо называется «центральное притязание ООО» - «отношения между объектами даже того, когда на сцене вообще нет людей».
..и даже не знаю, начинать с «однако\но» и сразу браться за «во-первых»?
«Сцена без людей» - легко формируемый объект. Претензия философии ООО на объяснение «сцены без людей», вместо того, чтобы «оставлять вычисление результатов этих отношений обычным наукам», всего лишь поддерживает существование «сцены без» как объекта – возможно, гипер-разновидности, но всё же находящего ориентиры для самоидентификации в другом, себе-не-подобном, объекте «сцены с людьми».
И что такое «без людей», если даже сама философия является одним сплошным, неопровержимым и непрерывно опровергаемым «с людьми»?
Остаётся надеяться, что речь не зайдёт, при ознакомлении с большим числом новых ООО-трудов, о всевозможных гуманизмах, эстетически усовершенствованных до транс-, пост- и мета-версий. Опасения в данном контексте могут внушать, например, такие слова как «в свете нашего экологического кризиса существует ощущение, что любой объект является гиперобъектом».
К тому же, если под «неодушевлённостью» понимать ту же архитектуру, можно ли говорить о том, что экологическая катастрофа, учитывая неограниченный объём жизни, ею затрагиваемой, является «неодушевлённым объектом», влияние которого растёт? Не стоило бы ли в этом контексте называть «неодушевлёнными» политические решения, принимаемые в условиях угрозы экологической катастрофы, которые, очевидно, последнюю игнорируют? И к чему мы приходим в этом случае? Изучению отношений между катастрофой и преступлением в её тени, что может в итоге послужить даже оправданием и нуждаться в снисходительности будущих поколений? А если за снисходительностью следует (допустим, при отсутствии чувства меры) повторение, то сколько же катастроф ещё необходимо перенести человечеству, дабы анатомические ассоциация крови и финансов потеряли свою ценность?
Очень может быть, что эта рецензия уже чересчур разрослась, чтобы сохранить ещё остатки осмысленной критики, однако, один из последних моментов, касающихся напрямую «плоской онтологии»: с чего последователи ООО берут, что уничтожение вертикали одновременно с тем обесценивает иерархию?
Или – неужели одного только ХХ века недостаточно, чтобы усвоить, что власть необязательно распространяется сверху вниз, et vice versa?
Власть можно использовать в качестве синонима пропаганды, хотя не всякая власть в последней нуждается. Следуя же ООО, пропаганда образует объект, наделённый свойственной ей одной властью, о реалистичности чего можно судить, смотря на замкнутые информационные общества – всё те же КНДР и РФ (или, с другой стороны, повседневную Швейцарию, Португалию, Турцию); сталкиваясь с объектом «открытого общества (с ограниченной ответственностью)», пропаганда не трансформируется, но пересматривает данные 4О таким образом, что объект последнего может выступать элементом первого (действительность дополняет пропаганду, по причине своей открытости, позволяя пропаганде дополнять себя).
Те, кто обладает неисчислимым богатством – необязательно тлетворствуют (и необязательно исключительно тлетворствуют!) на самых верхних этажах, откуда имеют возможность обозревать свои «владения». Те, кто наделён неограниченной властью – не спешат возводить вокруг своих усадеб многометровые, многоуровневые преграды. Непосредственно управляющие глобальными и локальными процессами персоналии, если всё же настаивать на том, что они способны на что-то, кроме как приписывать себе провидческие способности и гуманистические инициативы, не стремятся занимать правительственные, административные, покровительствующие должности. Самое банальное доказательство – литература. Только попытайтесь подсчитать, какое влияние оказали Кафка, Достоевский, Мисима да и Лавкрафт на современное истолкование отношений или (деконструированной, детерриторизованной) структуры того, что всё ещё продолжает называться Действительностью, Реальностью.
А причина? Не более чем повседневный опыт: вовремя закипевшая вода, тщательно отмытая сковородка, паук, отправляющиеся в свободное парение с балкона, куда он явился без приглашения, комок пыли, который ты забываешь выбросить в помойное ведро из-за того, что самое время садиться за продолжение никому особо не интересной рецензии – и в итоге комок этот становится полноценным объектом, едва ли включаемым тобой сознательно в ООО комнаты, в которой ты прожил более 30 с лишним лет.
Пыль, лежащая под моими ногами, арахисовая шелуха, подсолнуховые семечки, карандашная стружка, пепел ароматических палочек, кошачья и собачья шерсть, фрагменты эпидермиса всех, кто когда-либо оказывался в этих четырёх стенах с одной дверью и одним окном, капли чая, пота, слюны и прочих человеческих и неоромантических выделений – всё это иерархически превосходит меня, с бездарно маскируемым самомнением возвышающегося, сидя на превосходящем чресла мои возрастом стуле, с клавиатурой на коленях, шрифт на которой становится практически неразличим – во особенности белый, латиница.
Первая буква кириллических алфавитов, приравненная в латинице к f, имеющая совершенный аналог, выполняющий те же функции в латинских алфавитах, на клавиатуре вступающий в непозволительную близость с кириллической «ф» - это объекты, как и смешавшаяся с выше перечисленным богатством краска, облупившаяся с клавиш. Почему именно «а» и следующие за ней ближайшими «с, м, и, т»?
Плоская онтология – это власть языка, проецируемая на клавиатуру.