What do you think?
Rate this book
Собрание сочинений в 8 томах #6
Звезда КЭЦ. Лаборатория Дубльвэ. Чудесное око [Собрание сочинений в 8 томах, том 6]
СОДЕРЖАНИЕ
Звезда КЭЦ ... 5
Лаборатория Дубльвэ ... 133
Чудесное око ... 273
Обложка и титул художника Б. Маркевича
Иллюстрации художника Ст. Забалуева
Редакторы Б. Клюева, С. Митрохина
Художественный редактор Н. Печникова
Технический редактор М. Шленская
Корректор И. Петров
Подписано к печати 18/VI 1964 г.
Бумага 84 X 108 1/32. Печ. л. 14,5 (23,78)+6 вкл.
Уч. – изд. л. 21,8. Тираж 200 000 экз. Заказ 412. Цена 81 коп.
Типография «Красное знамя» изд-ва «Молодая гвардия».
Москва, А-30, Сущевская, 21.
Звезда КЭЦ ... 5
Лаборатория Дубльвэ ... 133
Чудесное око ... 273
Обложка и титул художника Б. Маркевича
Иллюстрации художника Ст. Забалуева
Редакторы Б. Клюева, С. Митрохина
Художественный редактор Н. Печникова
Технический редактор М. Шленская
Корректор И. Петров
Подписано к печати 18/VI 1964 г.
Бумага 84 X 108 1/32. Печ. л. 14,5 (23,78)+6 вкл.
Уч. – изд. л. 21,8. Тираж 200 000 экз. Заказ 412. Цена 81 коп.
Типография «Красное знамя» изд-ва «Молодая гвардия».
Москва, А-30, Сущевская, 21.
464 pages, Paperback
Published January 1, 1964
3 people want to read
About the author
Alexander Belyaev
294 books200 followersAlexander Romanovich Belyaev (Russian: Александр Беляев); born 16 March 1884 in Smolensk, Russian Empire; died 6 January 1942 in Pushkin, USSR]
Born in Smolensk, at the age of 30 Alexander became ill with tuberculosis. Treatment was unsuccessful; the infection spread to his spine and resulted in paralysis of the legs. Belyayev suffered constant pain and was paralysed for six years. In search for the right treatment he moved to Yalta together with his mother and old nanny. During his convalescence, he read the work of Jules Verne, H. G. Wells, and Konstantin Tsiolkovsky, and began to write poetry in his hospital bed.
By 1922 he had overcome the disease and in 1923 returned to Moscow where he began his serious literary activity as writer of science fiction novels. In 1925 his first novel, Professor Dowell's Head (Голова Профессора Доуэля) was published. From 1931 he lived in Leningrad with his wife and oldest daughter; his youngest daughter died of meningitis in 1930, aged six. In Leningrad he met H. G. Wells, who visited the USSR in 1934.
In the last years of his life Belyaev lived in the Leningrad suburb of Pushkin (formerly Tsarskoye Selo). At the beginning of the German invasion of the Soviet Union during Second World War he refused to evacuate because he was recovering after an operation that he had undergone a few months earlier.
Belyayev died of hunger in the Soviet town of Pushkin in 1942 while it was occupied by the Nazis. His wife and daughter, who managed to survive, were taken away to Poland by the Nazis. The exact location of his grave is unknown. A memorial stone at the Kazanskoe cemetery in the town of Pushkin is placed on the mass grave where his body is assumed to be buried.
Born in Smolensk, at the age of 30 Alexander became ill with tuberculosis. Treatment was unsuccessful; the infection spread to his spine and resulted in paralysis of the legs. Belyayev suffered constant pain and was paralysed for six years. In search for the right treatment he moved to Yalta together with his mother and old nanny. During his convalescence, he read the work of Jules Verne, H. G. Wells, and Konstantin Tsiolkovsky, and began to write poetry in his hospital bed.
By 1922 he had overcome the disease and in 1923 returned to Moscow where he began his serious literary activity as writer of science fiction novels. In 1925 his first novel, Professor Dowell's Head (Голова Профессора Доуэля) was published. From 1931 he lived in Leningrad with his wife and oldest daughter; his youngest daughter died of meningitis in 1930, aged six. In Leningrad he met H. G. Wells, who visited the USSR in 1934.
In the last years of his life Belyaev lived in the Leningrad suburb of Pushkin (formerly Tsarskoye Selo). At the beginning of the German invasion of the Soviet Union during Second World War he refused to evacuate because he was recovering after an operation that he had undergone a few months earlier.
Belyayev died of hunger in the Soviet town of Pushkin in 1942 while it was occupied by the Nazis. His wife and daughter, who managed to survive, were taken away to Poland by the Nazis. The exact location of his grave is unknown. A memorial stone at the Kazanskoe cemetery in the town of Pushkin is placed on the mass grave where his body is assumed to be buried.
Ratings & Reviews
Friends & Following
Create a free account to discover what your friends think of this book!
Community Reviews
Displaying 1 of 1 review
February 10, 2021
КЭЦ. Помню, в детстве этот роман не понравился мне больше всего предыдущего, и дальше я, кажется, даже читать не стал. А сейчас вроде бы даже ничего, у героя-рассказчика даже намечен какой-то забавный характер, а у текста интрига (в начале и конце, а там и не одна, но недолго). Полоумный астроном Тюрин тоже вполне убедителен (хотя это, похоже, сатирический образ), есть даже персонажи, отличающиеся от советских стереотипов умильных идиотов, герои-психопаты и вивисекторы (вместо картонных буржуазных мерзавцев и фашистов, кого тут, к счастью, нет вовсе). Тема с полой /зчркнт/ треснувшей Луной и вообще радует шизовостью фантазии, как в лучших домах Парижа и Лондона. А уж лунные мхи ("мелкие нити елкообразной формы... с подушечками-присосами") и подавно веселят. Клубника же величиной с арбуз отправляет нас прямиком к "Мейсону-с-Диксоном".
Но условия режимности на памирском космодроме, конечно, изумляют неимоверно, как и легкость перемещений по стране. Вот где фантастика галор, а вовсе не в наличии межпланетной станции. Прекрасная подробность - "промывание желудка и кишок" как часть общей санации организма перед космическим полетом (т.е. по сути у контрактных работников внеземной станции просто нахуй убивают всю иммунную систему, оригинальное решение; а после процедуры они снова выходят на улицу; но при этом им запрещают пожимать руки и "трогать земное"; в общем, автор крупный специалист, видно по всему). Да и "взрывные приборы" (ракетые двигатели) доставляют немало радости, а уж то, что в ракетах у них курят трубки...
Как и в предыдущем космическом романе, здесь тоже неким образом расхуячивают оранжерею, на большее у автора фантазии не хватает, и опять перемещаются в невесомости посредством идиотских вееров и дисков от штанги. Зато едят "банановый маседуан", а девушки носят в невесомости платья. Ну и в светлом коммунистическом будущем эти идиоты жгут и корчуют тропические леса ради "культурного", сука, земледелия, превращают "ядовитые джунгли" в равнину с многоэтажными домами на горизонте, а также, конечно, грозятся растопить полярные льды (чтоб всю сушу нахуй затопило, но наш автор об этом не задумывается, вот еще).
Местами автор из пролеткультовского ликбеза срывается в стилистику плакатного дацзыбао: "Затем вспыхивает голубой свет. Он постепенно переходит в розовый. Утро. Яблони в цвету. Молодая мать держит ребенка. Он протягивает руки лучезарному дню…"
Из глупостей: "аркан на шелковом шнуре", что-нибудь то и дело "является", "предметы прикреплены автоматическими закрепками" (есть вообще такое слово?), астероиды "покрывают стеклянной оранжереей", "ракетка мчится на восток", "осаждения вниз".
К числу милых плюсов же относится почетное упоминание родного города.
ЛДВ. Опять пешеходная писанина ближнего действия о борьбе лучшего с хорошим. Она, в основном, о вивисекторах, конечно, но примечателен и поворот сюжета с химиком-наркоманом, который дома варил галлюциногенный газ. Повесть, напомню, 1938 года. Простые советские живодеры борются со старостью посредством гамма-облучения и экспериментируют "исключительно над животными", а "слабоумные неряшливые старики вызывают жалость и отвращение". В целом же на ублюдочном языке газетных передовиц повесть повествует про то, как вивисекторы лечат маразматика, чьим именем еще при его жизни назван институт, а сам он живет в эмалированной герметичной квартире. Один вивисектор при этом "спятил с ума", потому что подсел на "электризацию мозга". Здесь, в отличие от некоторых других текстов Беляева, предпринята попытка оживляжа советских схем персонажей за счет не обязательных для сюжета разговоров в духе "как ты наверняка хорошо помнишь, в студенчестве мы играли Шекспира". Так вот, задача с треском проваливается, потому что сами персонажи интересны примерно как опарыши, и такова же у них жизнь за рамками сюжета.
ЧО. Если я правильно понимаю, роман дрянной настолько, что сам автор смирился только с его украинским переводом, с которого его потом и перевели обратно на русский, потому что оригинал автор выбросил. В этом томе, конечно, воспроизведен кривоватый, однако совершенно конгруэнтный авторской писанине перевод И. Васильева. Кривизна его в оставшихся украинизмах: "око" в названии вместо "глаза", "хлопцы" как обращение еврея на Кольском п-ове. Безобразный словесный мусор тот же, что и у настоящего автора, все эти "кивки головой", "подъемы вверх", "безмерные дали", в общем, все как в школьном сочинении троечника. "Миролюбивые беседы со старым водолазом" (хотя там никто с ним и не воевал).
Фамилию Штёллера автор, правда, привел почти правильно, но утверждает, что тот писал на "древнем немецком языке". Зато Вашингтон у него - Георг. Вставная новелла про микромир - расхожий шаблон пролеткультовой фантастики 20х годов, к середине 30х такое уже сильно устарело. Но вот и чистая фантастика: "Экономический кризис, наступивший в это время, задержал дальнейшее развитие телевидения в Европе и Америке. Советские же ученые и изобретатели продолжали работать и… очевидно, опередили нас". А дальше открытым текстом признается, что совки телевидение спиздили у Запада. Ну а отдельно приятно то, что с полным наплевательством международного морского права ищут наши герои возле Азорских островов какую-то ядерную хуйню, а находят Атлантиду. На глубине 100 метров, ага, в декорациях его же романа ОПК. Тут же фигурирует "континент Гендванна". Все пролеткультовские лекции тут излагаются одинаковым умильным тоном пожилого ласкового идиота.
Один из главных вопросов, меж тем, о прекрасной коммунистической альтернативной реальности, остается таким: так а делают они все при этом что? Корабли бороздят Севморпуть - зачем? Реки спрямляют - для чего? В тайге паровые танки проламывают просеки - с какой целью? Вот на это как раз наш фантаст ответа не дает - видать, не придумал. Но самое, сука, поэтичное - вот: "Серебряной лентой протянулся Беломорский канал…"
Глупости: "Вторая смена экипажа должна немедленно выйти на работу" - это на пассажирском-то лайнере. Ну и по пассажирам там объявляют "аврал", кресла в каюте крепятся к "полу" цепочками (на самом деле передвижная мебель крепилась раньше талрепами, а это отнюдь не "цепочки", как сейчас - не знаю). Очень сомневаюсь, что автор когда-либо бывал на борту пассажирского лайнера, как и где бы то ни было за границей. Потому что в Буэнос-Айресе у него Литтл-стрит соседствует с Майской улицей, а в Нью-Йорке есть "квартал бедноты Бауэр". А вот это просто шедевр советского страноведения, прямиком из писанины Тан-Богораза или Ильфа&Петрова: "Вместо фешенебельных ресторанов выросли маленькие «спикизи» — кабачки. Возле дверей закрытых кафе нищие, грязные, ободранные индейцы продают сосиски с хреном и «собачью колбасу» — пять центов порция»". В Америке пароходы фрахтуют "за немалую копейку". Ну и вот это отдельно прекрасно и написано с большим знанием дела: "Скотт налил виски в серебряную стопку, одним духом выпил, запил водой со льдом..." Персонажу назначают конспиративную встречу "в десятом часу вечера", а на следующей странице он на нее является "без пяти десять", опоздав чуть ли не на час. Автор явно держит читателя за олигофрена.
Опять почетное упоминание Владивостока, где от монголки родился водолаз Протчев. Хотя познания автора и об этом регионе рудиментарны: наш герой "мальцом голоштанным ныряет за ракушками в Далеком". Где это вообще? Автор явно считает, что во Владивостоке все места так называются, что тут думать? - это же "далеко от Москвы".
Но условия режимности на памирском космодроме, конечно, изумляют неимоверно, как и легкость перемещений по стране. Вот где фантастика галор, а вовсе не в наличии межпланетной станции. Прекрасная подробность - "промывание желудка и кишок" как часть общей санации организма перед космическим полетом (т.е. по сути у контрактных работников внеземной станции просто нахуй убивают всю иммунную систему, оригинальное решение; а после процедуры они снова выходят на улицу; но при этом им запрещают пожимать руки и "трогать земное"; в общем, автор крупный специалист, видно по всему). Да и "взрывные приборы" (ракетые двигатели) доставляют немало радости, а уж то, что в ракетах у них курят трубки...
Как и в предыдущем космическом романе, здесь тоже неким образом расхуячивают оранжерею, на большее у автора фантазии не хватает, и опять перемещаются в невесомости посредством идиотских вееров и дисков от штанги. Зато едят "банановый маседуан", а девушки носят в невесомости платья. Ну и в светлом коммунистическом будущем эти идиоты жгут и корчуют тропические леса ради "культурного", сука, земледелия, превращают "ядовитые джунгли" в равнину с многоэтажными домами на горизонте, а также, конечно, грозятся растопить полярные льды (чтоб всю сушу нахуй затопило, но наш автор об этом не задумывается, вот еще).
Местами автор из пролеткультовского ликбеза срывается в стилистику плакатного дацзыбао: "Затем вспыхивает голубой свет. Он постепенно переходит в розовый. Утро. Яблони в цвету. Молодая мать держит ребенка. Он протягивает руки лучезарному дню…"
Из глупостей: "аркан на шелковом шнуре", что-нибудь то и дело "является", "предметы прикреплены автоматическими закрепками" (есть вообще такое слово?), астероиды "покрывают стеклянной оранжереей", "ракетка мчится на восток", "осаждения вниз".
К числу милых плюсов же относится почетное упоминание родного города.
ЛДВ. Опять пешеходная писанина ближнего действия о борьбе лучшего с хорошим. Она, в основном, о вивисекторах, конечно, но примечателен и поворот сюжета с химиком-наркоманом, который дома варил галлюциногенный газ. Повесть, напомню, 1938 года. Простые советские живодеры борются со старостью посредством гамма-облучения и экспериментируют "исключительно над животными", а "слабоумные неряшливые старики вызывают жалость и отвращение". В целом же на ублюдочном языке газетных передовиц повесть повествует про то, как вивисекторы лечат маразматика, чьим именем еще при его жизни назван институт, а сам он живет в эмалированной герметичной квартире. Один вивисектор при этом "спятил с ума", потому что подсел на "электризацию мозга". Здесь, в отличие от некоторых других текстов Беляева, предпринята попытка оживляжа советских схем персонажей за счет не обязательных для сюжета разговоров в духе "как ты наверняка хорошо помнишь, в студенчестве мы играли Шекспира". Так вот, задача с треском проваливается, потому что сами персонажи интересны примерно как опарыши, и такова же у них жизнь за рамками сюжета.
ЧО. Если я правильно понимаю, роман дрянной настолько, что сам автор смирился только с его украинским переводом, с которого его потом и перевели обратно на русский, потому что оригинал автор выбросил. В этом томе, конечно, воспроизведен кривоватый, однако совершенно конгруэнтный авторской писанине перевод И. Васильева. Кривизна его в оставшихся украинизмах: "око" в названии вместо "глаза", "хлопцы" как обращение еврея на Кольском п-ове. Безобразный словесный мусор тот же, что и у настоящего автора, все эти "кивки головой", "подъемы вверх", "безмерные дали", в общем, все как в школьном сочинении троечника. "Миролюбивые беседы со старым водолазом" (хотя там никто с ним и не воевал).
Фамилию Штёллера автор, правда, привел почти правильно, но утверждает, что тот писал на "древнем немецком языке". Зато Вашингтон у него - Георг. Вставная новелла про микромир - расхожий шаблон пролеткультовой фантастики 20х годов, к середине 30х такое уже сильно устарело. Но вот и чистая фантастика: "Экономический кризис, наступивший в это время, задержал дальнейшее развитие телевидения в Европе и Америке. Советские же ученые и изобретатели продолжали работать и… очевидно, опередили нас". А дальше открытым текстом признается, что совки телевидение спиздили у Запада. Ну а отдельно приятно то, что с полным наплевательством международного морского права ищут наши герои возле Азорских островов какую-то ядерную хуйню, а находят Атлантиду. На глубине 100 метров, ага, в декорациях его же романа ОПК. Тут же фигурирует "континент Гендванна". Все пролеткультовские лекции тут излагаются одинаковым умильным тоном пожилого ласкового идиота.
Один из главных вопросов, меж тем, о прекрасной коммунистической альтернативной реальности, остается таким: так а делают они все при этом что? Корабли бороздят Севморпуть - зачем? Реки спрямляют - для чего? В тайге паровые танки проламывают просеки - с какой целью? Вот на это как раз наш фантаст ответа не дает - видать, не придумал. Но самое, сука, поэтичное - вот: "Серебряной лентой протянулся Беломорский канал…"
Глупости: "Вторая смена экипажа должна немедленно выйти на работу" - это на пассажирском-то лайнере. Ну и по пассажирам там объявляют "аврал", кресла в каюте крепятся к "полу" цепочками (на самом деле передвижная мебель крепилась раньше талрепами, а это отнюдь не "цепочки", как сейчас - не знаю). Очень сомневаюсь, что автор когда-либо бывал на борту пассажирского лайнера, как и где бы то ни было за границей. Потому что в Буэнос-Айресе у него Литтл-стрит соседствует с Майской улицей, а в Нью-Йорке есть "квартал бедноты Бауэр". А вот это просто шедевр советского страноведения, прямиком из писанины Тан-Богораза или Ильфа&Петрова: "Вместо фешенебельных ресторанов выросли маленькие «спикизи» — кабачки. Возле дверей закрытых кафе нищие, грязные, ободранные индейцы продают сосиски с хреном и «собачью колбасу» — пять центов порция»". В Америке пароходы фрахтуют "за немалую копейку". Ну и вот это отдельно прекрасно и написано с большим знанием дела: "Скотт налил виски в серебряную стопку, одним духом выпил, запил водой со льдом..." Персонажу назначают конспиративную встречу "в десятом часу вечера", а на следующей странице он на нее является "без пяти десять", опоздав чуть ли не на час. Автор явно держит читателя за олигофрена.
Опять почетное упоминание Владивостока, где от монголки родился водолаз Протчев. Хотя познания автора и об этом регионе рудиментарны: наш герой "мальцом голоштанным ныряет за ракушками в Далеком". Где это вообще? Автор явно считает, что во Владивостоке все места так называются, что тут думать? - это же "далеко от Москвы".
Displaying 1 of 1 review