To See Paris and Die: The Soviet Lives of Western Culture

by Eleonory Gilburd

The Soviet Union was a notoriously closed society until Stalin’s death in 1953. Then, in the mid-1950s, a torrent of Western novels, films, and paintings invaded Soviet streets and homes, acquiring heightened emotional significance. To See Paris and Die is a history of this momentous opening to the West.

At the heart of this history is a process of translation, in which Western figures took on Soviet roles: Pablo Picasso as a political rabble-rouser; Rockwell Kent as a quintessential American painter; Erich Maria Remarque and Ernest Hemingway as teachers of love and courage under fire; J. D. Salinger and Giuseppe De Santis as saviors from Soviet clichés. Imported novels challenged fundamental tenets of Soviet ethics, while modernist paintings tested deep-seated notions of culture. Western films were eroticized even before viewers took their seats. The drama of cultural exchange and translation encompassed discovery as well as loss.

Eleonory Gilburd explores the pleasure, longing, humiliation, and anger that Soviet citizens felt as they found themselves in the midst of this cross-cultural encounter. The main protagonists of To See Paris and Die are small-town teachers daydreaming of faraway places, college students vicariously discovering a wider world, and factory engineers striving for self-improvement. They invested Western imports with political and personal significance, transforming foreign texts into intimate belongings.

With the end of the Soviet Union, the Soviet West disappeared from the cultural map. Gilburd’s history reveals how domesticated Western imports defined the last three decades of the Soviet Union, as well as its death and afterlife.

Genres: History, Russia, Nonfiction, Politics, Soviet Union

480 pages, Hardcover

First published November 5, 2018

About the author

Eleonory Gilburd is Assistant Professor of History at the University of Chicago.

Reviews

[Max Nemtsov · Rating 5 out of 5]

Отличное продолжение книг Слезкина (который консультировал автора) - внятный исторический очерк вестернизации Совка в ХХ веке (как выясняется, она мало чем отличалась от петровской, ибо глубина русского болота не промерена до сих пор).

Завязана эта вестернизация во многом на перевод, понятно - скорее одомашнивающий и приручающий, поскольку фигура честного ("обычного") переводчика в России и Совке традиционно подменялась продажной фигурой "культурного медиатора" посредника и торговца воздухом, вернее - тем ресурсом, к которому у него имелся допуск. Такие же отвратительные посредники открывали и закрывали затворы кинопроекционных аппаратов, решая, что совкам смотреть, а что нет, и подделывали все, до чего могли дотянуться, включая звуковые эффекты. На фундаменте этой мерзкой патерналистской цензуры и выросло как нелепое искусство дубляжа, сложное и причудливое, временами гениальное, но совершенно ни для чего не нужное, так и наука о советском переводе: как половчее врать и подделывать, прикрываясь трескучими фразами.

Соответственно, такой "переводчик" в первую очередь выполнял прямой политический и государственный (ибо его могли лишить допуска) или непрямой общественный заказ (с онтологией этого последнего сложнее, но, видимо, и ее можно описать формулой "с волками жить - по волчьи выть"). Именно поэтому "честный" перевод в этой стране до сих пор не в чести и вызывает протест "грамотных" масс и размножение "толмачей" и "толкователей". Гилбурд крута в этой книжке еще и потому, что держит покерфейс всю дорогу, когда говорит о советском переводе, хотя даже из того что она говорит, становится понятно, что переводом это не было, в лучшем случае - идеологизированным продажным пересказом (взять хотя бы цитаты из Хемингуэя). Хотя в те мгновения, когда она, идя вслед за советскими "теоретиками", явно путает перевод остранняющий и канцелярски-буквальный, как бы считая точный остранняющий "плохим", а бредовый одомашнивающий "хорошим", поневоле задумаешься. Не может же она всерьез верить в эту ахинею, преподаваемую в России до сих пор. Здесь даже "речевой остаток" подлежит обязательному нормированию. И о каком таком "сленге" в первом переводе Сэлинджера она толкует? Там не было никакого сленга, самых опасных слов пожилая переводчица либо не знала, либо побоялась написать их, либо их вымарали редакторы, осталась лишь вялая жвачка изобретенного жаргона псевдостиляг, которая все равно взорвала мозги непуганому советскому читателю и критику. Хотя при чем там стиляги-то?

Весь западный культурный продукт таким образом оказывается подделкой, что в литературе, что в кино: от дублированных движущихся картинок до эмуляции живой речи. И еще более понятно становится, что даже то, что в переводе считалось тогда "прогрессивной интеллигенцией" "словом живым", было все же словом еще каким мертвым. С нынешней точки зрения, конечно, потому что глубина болота неизмерима, как уже было сказано: мертвечиной проникнут весь "культурный язык", ибо канцелярит стал одним из краеугольных камней "литературной нормы". Другим - понятие "понятности", а поскольку народ у нас неуклонно глупеет, глядя в телевизор и читая-таки газеты, пусть даже электрические, беднеет и сам язык, что ж тут непонятного? Это самозаводящийся контур. В газеты пишут такие же нищие духом. Непонятно только одно: раньше монополию на понятность было выгодно поддерживать условному рабоче-крестьянскому парткому (на самом деле - разночинно-мещанскому). А теперь кому? Новым безграмотным элитам? Институционализированной наследной интеллигенции? У кого сейчас монополия на смысл?

В то же время книга эта - история формирования эклектичного советского канона западной культуры (эклектичный - это я учтиво говорю, он на самом деле случаен в своем классовом подборе до полной неразборчивости; см. охуелого Холдена Колфилда, ставшего Тимуром и его командой, или практически нацело придуманного совками Хемингуэя). А 20-30-летнее торможение, с каким в массу совчитателей явился тот же  Хемингуэй, стало и вообще единицей измерения актуальности литературы: только такое запоздание и определяло этот канон много десятков лет. И посейчас мы имеем дело с его отголосками. Хотя понятно, что и Хемингуэй, и Ремарк (да и Сэлинджер) недаром попали в этот канон: оба они заполняли своими текстами тот нравственный вакуум, что служил фундаментом всего советского общества, восполняли (как уж могли в переводе) нехватку нормального и человеческого.

Ну и, помимо прочего - краткий очерк культурно-иделогического противостояния, например, ВОКСа и ЮСИА (конторы родной просто навсегда). Глава о показухе фестиваля молодежи и студентов тоже оказалась бесценной, как и глава о кино. Еще одна глава посвящена советским травелогам, но их почти все я читал (кроме Виктора Некрасова), и у меня они явно вызывают больше омерзения, чем у автора.

Теперь о совсем уж скверном. Соблазн бросить читать эту книжку у меня возник, когда я дошел до полива насчет, "конечно, Васи", т.е. Сэлинджера: "The only effort to retranslate Salinger—an icono-clastic attempt to challenge Rait-­Kovaleva’s very conception of the book, beginning with the title—­failed. The proj­ect was received as an attack on the translator’s lifework, on the Rus­sian language, and above all, on the literary canon". Откуда у автора такие данные о провале, мне решительно непонятно, тут она даже ни на кого не ссылается и отделывается голословием. Видимо, все-таки Гилбурд кооптирована нашей институциональной интеллигенцией, и все мои сомнения, приведенные выше, вполне обоснованны. Oh well. Another one bites the dust. А жаль, все начиналось так хорошо, и книжка все равно полезная.

[Rebecca Doss · Rating 3 out of 5]

Culture can be a difficult thing for historians to evaluate empirically, but Eleonory Gilburd does not shy away from this task in To See Paris and Die. Her work studies the unique Western-Soviet hybrid culture that emerged in the late Soviet period through the opening of the USSR to Western films, books, art, and people. The scope is extensive, hearkening back to Peter the Great’s love affair with the West while still primarily focused on the Thaw. She uses this time frame primarily to insert herself into the historiography which suggests that Russia was isolationist, arguing that the boundaries between Russia and the West were more porous than scholarship acknowledges. She argues that the influence of Western cultural products during the Thaw resulted in a uniquely West-Russian culture cultivated both literally and symbolically by translation. However, the fall of the USSR and the experiences of emigrants resulted in disappointment as reality failed to match their literary imagery, and in some ways the influence of outside culture caused the loss of true Russian cultural identity.
To See Paris and Die is, in some ways, a transnational analysis of the flow of cultural products, although it focuses more heavily on the import into Russia than the export into the world. The work is organized thematically, and she begins with the House of Friendship and the Moscow Youth Festival in the 1950s, both of which brought Western people into the Russian cultural dialogue. Acknowledging that the festival was scripted and surveilled, she nonetheless argues that the personal networks and public exposure it cultivated helped fuel a fascination with Western culture. She then moves into the literary realm, which is perhaps the strongest section of the book, examining how Russian translators of American and European classics adapted the literary canon into a Soviet context. The results were books that were uniquely Russian despite their Western origins, and they provided an idealized version of what the world was like outside of the Soviet state. Cinema, although dubbed, remained more Western despite having Russian voices, creating what she claims was a paradoxical space which was both foreign and familiar. The West clashed most strongly with Russian culture through art, however, as modernism contrasted starkly with the accepted Soviet realism. This created an identity crisis for Russians confused by modernism, who wondered whether the work was barbaric or they were. Her final section channels the title of the book, focusing on travelogues read by those who could never see the places they read about and emigrants who found themselves disappointed by the world when they did experience it.
The organization of To See Paris and Die, while useful for its thematic development, could benefit from more contextual structure. While it does address some of the Soviet context of the Thaw, it neglects the other side of the exchange, ignoring the Western worlds from which the cultural products emerged. Even more concerning, however, is the focus on the West, namely Europe and the United States. As reviewer Michael David-Fox points out, more visitors attended the Youth Festival from the East and South America than the West, and Russian political relationships with China and other non-Western nations were fundamental to the opening of cultural borders. A West-centric analysis only offers a partial narrative to the changes happening in Russia during the Thaw. Her position could have also been strengthened by more discussion of her source material; while the book is well-researched, the reader only knows this from a short explanation of sources situated at the end of the work. More defense of the sources she chose and their reliability would bolster her argument.
Despite these limitations, Gilburd’s research is unique, offering a fresh perspective on Russia’s relationship with the world and the changes in Soviet society and culture during the Thaw. The epilogue ties the various themes together, showing the effects of Russian “Westernization” as former Soviets confronted the reality of the West, which was starkly different than the idealized versions of it crafted by Russian translators. An especially poignant point she makes is the loss of value of items which were so treasured by their owners; novels painstakingly acquired through navigating underground markets were already out of fashion or mass-produced in Western nations once Russian citizens emerged from the USSR. Promises of a richer, more beautiful life were tainted once emigrants arrived in capitalist nations only to find themselves struggling economically in a foreign culture unlike the one they had imagined. The sense of hope and disappointment brings the work out of the symbolic realm into the realistic in a contrast as stark as the one found in Russian art exhibitions. Understanding the evolution of culture during the Thaw is important not only for historical purposes but also for a more nuanced interpretation of modern Russian culture.

[Chris · Rating 5 out of 5]

This is a brilliant book on the place of Western art and culture in the post-Stalin USSR. Covering literature, film, painting, and more, the book explores the importance of translation in making American and European art speak to readers and viewers in a Soviet context. Ultimately, this is a story of how millions of people in the Soviet Union, reading and seeing so much from places they thought they’d never see, imagined a Western utopia. Yet this image of the West would come crashing down alongside the USSR itself, as the 1990s brought cruel dispossession, rather than longed-for utopia. I thought it was quite well-written, and I found the epilogue’s comparison between post-Soviet experiences and emigration especially thought-provoking. I’d highly recommend it to anyone interested in the USSR and the history of cultural exchange more broadly.

[Jen Well-Steered · Rating 4 out of 5]

For some reason, I've read a lot of books recently about what everyday life was like in the Soviet Union at various times in its history. This one is what it was like to be a person who was interested in culture after the death of Stalin and pre-Glasonost, so roughly the early 1950s to the early 1980s. Basically, you didn't get a lot of media from the west, and what you did get was censored or altered to highlight everything bad under capitalism.

I can't imagine that there was a huge amount of openness in the West either, though. Pretty sure communism couldn't be portrayed as having any positive benefits. So it wasn't a one-way street.

[George Ikkos · Rating 4 out of 5]

A very informative book that goes beyond and investigates the Cold War stereotypes by investigating the mechanics and outcomes on USSR culture following the Thaw in East/West relationships during the 1950's. The writing is clear but uninspired. Could be shorter.

[Elizabeth]

As seen in the University of Chicago Alumni Magazine: https://mag.uchicago.edu/arts-humanit...

[Shiantel · Rating 4 out of 5]

The chapter on Western literature was very entertaining, especially Soviet views of Hemingway, but other sections were less interesting.