What do you think?
Rate this book
История моего современника
Text: English, Russian (translation)
- GenresRussia
1576 pages, Kindle Edition
First published January 1, 1972
6 people are currently reading
82 people want to read
About the author
Vladimir Korolenko
508 books74 followersVladimir Galaktionovich Korolenko (Russian: Владимир Галактионович Короленко) was journalist, human rights activist and humanitarian. His short stories were known for their harsh description of nature based on his experience of exile in Siberia. Korolenko was a strong critic of the Tsarist regime and in his final years of the Bolsheviks.
Korolenko's first short stories were published in 1879. However, his literary career was interrupted that year when he was arrested for revolutionary activity and exiled to the Vyatka region for five years. In 1881 he refused to swear allegiance to the new Tsar Alexander III and was exiled farther, to Yakutia.
Upon his return from the exile, he had more stories published. Makar's Dream (Сон Макара, Son Makara) established his reputation as a writer when it was published in 1885. The story, based on a dying peasant's dream of heaven, was translated and published in English in 1892.
Korolenko settled in Nizhniy Novgorod shortly afterwards and continued publishing popular short stories. He published a novel Слепой музыкант (Slepoi Musykant) in 1886, which was published in English as The Blind Musician in 1896-1898.
After visiting the Chicago exhibition during 1893, Korolenko wrote the story Without Language (Без языка, Bez Yazyka) based on what happens to a Ukrainian peasant who immigrates to the USA. His final story Мгновение (Mgnovenie, "Blink of an Eye"), was published in 1900.
By then, Korolenko was well established among Russian writers. He was a member of the Russian Academy of Sciences but resigned in 1902 when Maxim Gorky was expelled as a member because of his revolutionary activities. (Anton Chekhov resigned from the Academy for the same reason).
In 1895, Korolenko became the editor of the periodical Russkoe Bogatstvo (Russian Wealth) and used this position to criticise alleged injustices occurring under the tsar. He also used his position to publish reviews of important pieces of literature such as Chekhov's final play The Cherry Orchard in 1904.
Vladimir Korolenko was a lifetime opponent of Czarism and reservedly welcomed the Russian Revolution of 1917. However, he soon opposed the Bolsheviks as their despotic nature became evident. During the Russian Civil War that ensued, he criticized both Red Terror and White Terror.
He worked on an autobiography История моего современника (Istoria moego sovremenika The History of My Contemporary.
Korolenko advocated for human rights and against injustices and persecutions on the basis of social class by his essay В Голодный год (During The Starving Year, 1891–1892), nationalism in his article Мултанское дело (The Multanskoye Affair, 1895–1896), and criticised[1] the anti-Semitic Beilis trial (in his Call to the Russian People in regard to the blood libel of the Jews, 1911–1913).
He died in Poltava in the Ukrainian Soviet Socialist Republic on December 25, 1921.
Korolenko's first short stories were published in 1879. However, his literary career was interrupted that year when he was arrested for revolutionary activity and exiled to the Vyatka region for five years. In 1881 he refused to swear allegiance to the new Tsar Alexander III and was exiled farther, to Yakutia.
Upon his return from the exile, he had more stories published. Makar's Dream (Сон Макара, Son Makara) established his reputation as a writer when it was published in 1885. The story, based on a dying peasant's dream of heaven, was translated and published in English in 1892.
Korolenko settled in Nizhniy Novgorod shortly afterwards and continued publishing popular short stories. He published a novel Слепой музыкант (Slepoi Musykant) in 1886, which was published in English as The Blind Musician in 1896-1898.
After visiting the Chicago exhibition during 1893, Korolenko wrote the story Without Language (Без языка, Bez Yazyka) based on what happens to a Ukrainian peasant who immigrates to the USA. His final story Мгновение (Mgnovenie, "Blink of an Eye"), was published in 1900.
By then, Korolenko was well established among Russian writers. He was a member of the Russian Academy of Sciences but resigned in 1902 when Maxim Gorky was expelled as a member because of his revolutionary activities. (Anton Chekhov resigned from the Academy for the same reason).
In 1895, Korolenko became the editor of the periodical Russkoe Bogatstvo (Russian Wealth) and used this position to criticise alleged injustices occurring under the tsar. He also used his position to publish reviews of important pieces of literature such as Chekhov's final play The Cherry Orchard in 1904.
Vladimir Korolenko was a lifetime opponent of Czarism and reservedly welcomed the Russian Revolution of 1917. However, he soon opposed the Bolsheviks as their despotic nature became evident. During the Russian Civil War that ensued, he criticized both Red Terror and White Terror.
He worked on an autobiography История моего современника (Istoria moego sovremenika The History of My Contemporary.
Korolenko advocated for human rights and against injustices and persecutions on the basis of social class by his essay В Голодный год (During The Starving Year, 1891–1892), nationalism in his article Мултанское дело (The Multanskoye Affair, 1895–1896), and criticised[1] the anti-Semitic Beilis trial (in his Call to the Russian People in regard to the blood libel of the Jews, 1911–1913).
He died in Poltava in the Ukrainian Soviet Socialist Republic on December 25, 1921.
Ratings & Reviews
Friends & Following
Create a free account to discover what your friends think of this book!
Community Reviews
Displaying 1 - 5 of 5 reviews
May 6, 2021
Книга - великолепный исторический источник, а Короленко - определенно один из самых достойных, честных и порядочных людей в истории России. Честное слово, хоть портрет на стену вешай. И только бесконечно печалит во время чтения то, как много худших черт нашей Родины сохранилось со времен Короленко в неизменном виде.
May 6, 2022
engaging portrait of 19C russian ukraine; revolutionary students; treatment of political prisoners
April 26, 2025
I honestly didn’t know much about Владимир Короленко until recently, when I read excerpts from his famous “letters to Луначарский” that immediately aroused my interest in this figure. (Before this, I knew him mostly as a mediocre author of a couple of short stories, first of all “Слепой музыкант” and “Дети подземелья.”) To my surprise, I learned that Владимир Короленко was actually one of the most popular and respected public persons in pre-revolutionary Russia, an “iconic humanist,” probably comparable to Лев Толстой by his ideas and influence (in particular, his participation in “дело Бейлиса” is especially remarkable), and we can regard him as an example of a decent person who sincerely fought against the empire all his life (non-violently but passionately) and thus welcomed the Bolshevik “revolution” but lived long enough to become disappointed and saddeded by the first signs of the social disruption and terror that came with the Bolsheviks.
“История моего современника” is his memoir written during the last years of his life. I suppose we can consider it unfinished, although I am not sure whether Владимир Короленко really wanted to write more about his life or intended to finish his personal story exactly where he did. Anyway, although it is a pretty large book (usually published in two or four volumes), it concerns only a relatively short period of his life, starting from childhood and youth, and then the most of the contents is about his multiple imprisonments and life in exile in the Russian Emprire, i.e., his life up to 1885 (when he was 28 years old). After this, he started life as a free person and quickly became a famous writer and columnist, but all these things are not included in the memoir, unfortunately. Therefore, the memoirs provide quite limited information about his personality and his role in society and are basically “about Владимир Короленко before he became Владимир Короленко.” I was especially disappointed that he did not tell there about his attitude to the Bolshevik revolution and all the related events, including the background for the “letters to Луначарский.”
Nevertheless, it was still a relatively interesting reading, although the main bulk of the book is his imprisonments and life in exile, and as these repressive practices of pre-revolutionary Russia look ridiculously “light” and even quite quirky compared to what the Soviets did to their political prisoners later, reading about all this was not especially informative and often honestly boring. Here, Владимир Короленко talks mostly about various people whom he met in prisons or in exile, and as they were very different and often pretty “eccentric,” the collection of these portraits looks more like a “cabinet of curiosities” in terms of human characters rather than a personal memoir.
The most interesting pages of the book for me were his descriptions of very remote parts of Russia where he was forced to live in exile: first in peasant communities in the depth of the Vyatka Governorate (now “Kirov Region”), then in Perm, and finally in Siberia, more exactly, in the Yakutsk region. In most cases, he lived among ethnically Russian people (rather than other ethnicities colonized and assimilated by Russia), and they were simple peasants whose rights he defended all his life and on behalf of whom he became the famous humanist and political prisoner, but he was absolutely amazed and bewildered by how different and essentially STRANGE these people were compared to what he knew about his own nation before. It was funny to read about an encounter of “революционер-народник” with real “народ.” Based on his impressions, we can see easily that modern Russians are often basically as wild and STRANGE as those peasants from Владимир Короленко’s memoirs and, similarly to Владимир Короленко, modern Russial liberals who talk about “Russian people” a lot and defend them do not know anything these people and their needs and desires in reality.
As Владимир Короленко admitted later (here, he talks about himself in third person):
“Молодежь того поколения готовилась к торжественному историческому моменту. Предстояла трудная задача — совлечь ветхого человека и слиться с трудовой массой. Трудно сказать, как удалось бы осуществить эту задачу К(ороленко) и его друзьям, но в это время подоспело всеразрешающее административное вмешательство. В 1879 году К(ороленк)а и его брата экспортировали из Петербурга в двух каретах, по сторонам которых скакали конные жандармы. Зятя еще раньше выслали в Сибирь. В это время К(ороленко) думал с гордой надеждой, что «это уже ненадолго»…
Ссылка продолжалась 6 лет. К(ороленко) приобрел репутацию «беспокойного человека», благодаря главным образом совершенно легальной борьбе с «административным порядком». Вследствие этого его постоянно переводили с места на место. Глазов, потом глухие лесные дебри Вятской губернии, потом высылка в Сибирь, возвращение во время Лорис-Меликова в Пермь и вторичная высылка в Сибирь, в Якутскую область. К(ороленко) — молодой и здоровый — относился к этим приключениям с веселой философией: они дали ему возможность увидеть самые глубины народной жизни и стать с народом в отношения полного равенства: в ссылке он по зимам шил сапоги; летом вместе с товарищами пахал землю. Казалось, сбылась мечта его юности. «В народ» он был доставлен на казенный счет.
Вначале он еще жадно вслушивался, ожидая услышать в дебрях «вещее народное слово». Под конец идеалистический туман рассеялся. Осталось уважение к человеку в народе, как и вне его. Выросло уважение к интеллигентной мысли, и мечта о литературе возродилась c новой силой…”
Also, we should talk about Владимир Короленко’s self-identification. The first part of his memoirs is dedicated to his childhood in Ukraine, more exactly in Житомир. He was born in Житомир (in 1853) and lived there for the first 13 years of his life. In 1866, his family moved to Ukrainian Рівне, where he finished his school education. In 1871 (when he was 18), he moved to Saint Petersburg, and after this, his life was connected mostly with Russia, although he moved to Ukrainian Полтава in 1900, where he lived until his death in 1921 and was buried there. His family was half-Ukrainian, half-Polish ethnically (wikipedia: “Согласно семейному преданию, дед писателя, Афанасий Яковлевич, происходил из казацкого рода, восходившего к миргородскому казачьему полковнику Ивану Королю; сестра деда Екатерина Короленко — бабушка академика Вернадского. Мать писателя, Эвелина Иосифовна (в девичестве Скуревич), была полькой, и польский язык был в детстве для Владимира родным.”). His Ukrainian grandfather (Афанасий Яковлевич = Опанас Якович) spoke in Ukrainian only, although he also married a Polish woman. In the family of Владимир Короленко, they spoke in Polish (so this is his native language actually, and his school was Polish by the language of education as well), although his father already considered himself “a Russian” and, after the Polish uprising of 1863, they started to speak in Russian at home. (The pages dedicated to the uprising are quite interesting; they sympathized with it but were pretty loyal to their Russian government anyway.) They lived in a region that was always the land of Ukrainians but governed until recently by Poland and now by the Russian Empire (with a great fraction of Poles among the local aristocrats). Владимир Короленко describes all the three influences in a very interesting way, and you can see that even a person who was Ukrainian by origin could not find much “Ukrainian” around himself there, as anything “Ukrainian” was associated with poor and rightless peasants (“мужики”) or with long-forgotten history of Cossacks. Everything else was either Polish or Russian.
Владимир Короленко talks about these things a lot but later he also describes how he “chose” his Russian identity in such a weird way (it was during the early stage of his life in exile in the depths of Russia, where he was sent by his beloved Russians to rot in the Russian wilderness):
“Определяющая минута жизни
Все эти мысли роем неслись за мной по дороге под скрип полозьев и звон колокольчика. Под вечер мы ехали меж двух стен дремучих темных лесов. Они тянулись по обеим сторонам дороги, молчаливые и таинственные, а мой разговорчивый провожатый рассказывал мне о том, как он, когда был помоложе, ходил в команде с исправником по этим лесам и разорял кельи лесных скитников. Ходили на лыжах, проникали в глухие трущобы, где находили избушки на курьих ножках, из которых хозяева по большей части успевали скрыться. Порой у иконы еще теплились лампадки. Избушку разоряли, из бревен складывали костер, кидали туда же всю утварь, иконы и лампадку, костер зажигали, а сами уходили.
— А что же хозяева, — спросил я, — как же они?
— А уж это как бог… Иной добредет до деревни или жительства — ну, тот счастлив. А который не успеет, захватит его мороз в лесу или пурга в поле, так и замерзнет. Нашли такого одного: сидит старче под деревом, закуржавел весь. Глаза открыты, и на глазах снег. А пальцы сложены двуперстием…
— И вы не чувствовали, что это грех? — спросил я, взволнованный этим рассказом.
Рассказчик слегка вздохнул.
— По приказу начальства… Конечно, может, и грех. С начальства и взыщется… Ну, и начальству тоже нельзя иначе. Тоже и им приказывают — потому много и из скитников этих беспаспортных бродяг, беглых солдат, даже так, что и разбойников с каторги.
Мы ехали дальше. Опять скрипели полозья, звенел колокольчик, глухо шумели отодвигавшиеся назад леса, давно утонувшие в ночном сумраке. А в голове, такие же сумрачные и значительные, плыли мысли. Может быть, и теперь в этих чащах теплятся огоньки перед иконами, и таинственные старцы, удалившиеся от грешного мира, молятся, вздыхая о правде. Замечание рассказчика о том, что среди них бывают бродяги и даже разбойники, как-то проскользнуло мимо моего внимания, как когда-то проскальзывали «циничные» замечания Ардалиона о Веселитском… Темный умом, преданный суеверию, но светлый духом — таким рисовался мне образ лесного скитника. И душой я был с ним против гонителей, в том числе и таких, как мой провожатый, не ведающий, что творит…
Мы ехали всю ночь, чтобы захватить еще остатки разрушающейся дороги. На следующий день, выехав с одной из почтовых станций, мы вскоре остановились в большой деревне. Тут жила семья везшего нас с этой станции ямщика, и он на минуту забежал в свою избу. День был яркий, солнечный и теплый. Вдоль широкой и длинной улицы стояли простор��ые, по большей части. двухэтажные, избы. На них лежал еще снег, но кое-где чернели уже темные пятна тесовых крыш, и вдоль всей улицы, прохваченной горячими весенними лучами, сверкала веселая живая капель. Нигде ни садика, ни длинного забора. Мне вспомнилось, что природу нашего севера назвал кто-то золотушной.
Из избы, куда за ямщиком ушел мой провожатый, вышел хозяин, вероятно отец ямщика. Он был высок и моложав. У него были светлые рыжеватые волосы, такие же небольшие рыжеватые усы и бородка. Он был широкоплеч и, по-видимому, силен, с большими рабочими руками, но грудь у него была впалая, и вся фигура странно гармонировала с этой кипящей жизнью, но все-таки золотушной, северной природой. Он был без полушубка и без шапки и в руках нес большой жбан… Подойдя к саням, он поклонился мне с какой-то истовой и важной ласковостью.
— Испей, приятель, не побрезгуй: на праздник варили… — И он подал мне жбан с брагой.
Я выпил и от души поблагодарил его. Когда он ушел, меня вдруг охватило какое-то особое ощущение, теплой и сильной волной прилившее к сердцу, ощущение глубокой нежности и любви к этому человеку, нет, ко всем этим людям, ко всей деревне с растрепанными под снегом крышами, ко всей этой северной бедной природе, с ее белыми полями и темными лесами, с сумрачным холодом зимы, с живой весенней капелью, с затаенной думой ее необъятных просторов… Судьба моя сложилась так, что это захватывающее чувство мне пришлось пережить на севере. Случись такая же минута и при таких же обстоятельствах на моей родине, в Волыни или на Украине, может быть, я бы почувствовал себя более украинцем. Но и впоследствии такие определяющие минуты связывались с великорусскими или сибирскими впечатлениями…
Теперь все, что я читал у Некрасова, у Тургенева, во всей народнической литературе, внезапно вспыхнуло и осветило ощущение этих дней и особенно этой дороги между двумя стенами дремучего леса, под рассказы о пустынных скитах и их разорителях. И над всем как будто поднялся облик этого высокого, но точно изможденного богатыря, подходящего с величавым поклоном и приветливым словом к незнакомому гонимому человеку…”
Yep, that’s how Владимир Короленко became “Russian”… An educated and highly cultured person, who was born and raised in a multinational family and polyethnical community, Polish-speaking from childhood, with a great sympathy to Poland’s sovereignty and national pride, a Ukrainian Cossack by origin.
Later, he explained more seriously that it was Russian culture and Russian literature that appealed to him the most:
“В первом томе я уже говорил о том, как на мою юную разноплеменную душу заявили притязания три национальности: польская по матери и по материнской речи, на которой мы говорили в семье, русская, так как отец считал себя русским и после восстания ввел в нашу семью русский язык, и, наконец, украинская, явившаяся в лице учителя Буткевича, который показался мне как будто подделывавшимся под что-то чужое.
В конце концов этот душевный кризис разрешился тем, что меня всецело привлекла русская литература. Некрасов победил в моей душе Шевченка, а никогда не виданная в детстве Волга — такой же не виданный Днепр. «Унылый, сумрачный бурлак» захватил мою душу гораздо сильнее, чем гайдамаки Шевченка, которые вдобавок резали, как Гонта, своих детей только за то, что они, как и я, происходили от матери-польки. Я стал безнациональным народником, до известной степени космополитом, как и вся передовая русская интеллигенция моего поколения. «Кто живет без печали и гнева, тот не любит отчизны своей». Печаль и гнев властно нарастали в душах, пробужденные и воспитываемые всей русской литературой, занимая первое место в душах одинаково украинца Лизогуба и такого же украинца Осинского, как и их русских товарищей, вместе с ними отдававших свои, жизни общерусскому освободительному движению.”
Oh yeah, and that’s how people became “Russian” for hundreds of years, and all the nations colonized by Russia were losing their great talents and intellectuals. Of course.
I also especially noted a chapter dedicated to his conversations with Ukrainian political prisoners (“Украинофилы” в В.П.Т”). He is more or less respectful and amiable to Ukrainians there, but, as all Russians at all times, he is clearly contemptuous and bewildered about THEIR struggles and political agenda. It was very funny to read it because he basically repeats what we hear from modern Russian liberals all the fucking time!
“На этой почве происходили у нас споры главным образом в обеденные часы. Украинцы называли обще-руссов «беспочвенными радикалами». Только проповедь родного языка и на родном языке придает задушевность и силу освободительной проповеди вообще… Пока не явился Николай Федорович Анненский, мне пришлось выдерживать главный натиск Андриевского и Долгополова. Анненский, отвечавший на вопрос о его родине — «Офицерская улица города Петербурга», — с большим одушевлением и горячностью поддерживал «космополитическую» точку зрения и с присущим ему юмором рассказывал о хлопотах одессистов и киевлян над «конспиративным словарем». Он знал о работе Драгоманова в Галиции. Но именно эта работа давала ему аргументы против «беспочвенного национализма». Сила драгомановской проповеди в Галиции истекала из возможности говорить с народом на родном языке… Но о чем говорить?.. Об его жизненных интересах, о борьбе за эти интересы. Итак, прежде всего нужна свобода политического слова… Остальное приложится.
Как это бывает обыкновенно, споры принимали иногда довольно горячий характер, и порой наша столовая обращалась в жужжащий улей. На насмешки над нашей беспочвенностью мы отвечали такими же указаниями на беспочвенность национализма. На упреки в национальном угнетении со стороны «русских» мы отвечали, что в угнетении участвуют одинаково и известные слои украинцев. На меня лично довольно яркое впечатление произвел один недавний для того времени эпизод. Когда я был студентом Петровской академии, мне пришлось ходить порой в московское жандармское управление, куда я носил разные вещи арестованному товарищу Царевскому. Однажды, когда я передал принесенное и дежурный офицер вышел из приемной, ко мне подошел из соседней комнаты другой жандармский офицер и сказал, что он услышал мою фамилию. Значит, я его земляк. И он стал растроганным голосом говорить о нашей общей родине, о том, какая там «ковбаса та варенуха», сыпал украинскими словечками и поговорками… Я холодно слушал излияния «земляка», и теперь в спорах мы с Николаем Федоровичем ссылались на этот пример: вопрос не в «варенухах и ковбасе», а в том, чтобы не было жандармов с их деятельностью, — будь они украинцы или великороссы. А тогда была полоса, когда именно украинцы охотно вербовались в жандармскую службу…”
Well, these aspects are painful and irritating for us now, so I talked about them first. (I respect the right of every person to choose their own identity, and I would never claim that Владимир Короленко was “a Ukrainian writer” — he chose to be Russian, doing it very consciously, and it’s OK, we should accept this without any doubts; but I am saddened by it because he had all the rights and opportunities to choose Polish or Ukrainian identity instead but decided that they are not “his” somehow. Why? Oh, we know the answer, right?)
Otherwise, Владимир Короленко looked like a very nice person to me, and although it is difficult to see in the young man the future opinion leader and role model for all Russian intelligentsia, you can still agree that he was a very kind, intelligent, and open-minded person. I wasn’t very excited about his memoirs but I do not regret that I read them after all. I am glad that I got acquainted with this person.
“История моего современника” is his memoir written during the last years of his life. I suppose we can consider it unfinished, although I am not sure whether Владимир Короленко really wanted to write more about his life or intended to finish his personal story exactly where he did. Anyway, although it is a pretty large book (usually published in two or four volumes), it concerns only a relatively short period of his life, starting from childhood and youth, and then the most of the contents is about his multiple imprisonments and life in exile in the Russian Emprire, i.e., his life up to 1885 (when he was 28 years old). After this, he started life as a free person and quickly became a famous writer and columnist, but all these things are not included in the memoir, unfortunately. Therefore, the memoirs provide quite limited information about his personality and his role in society and are basically “about Владимир Короленко before he became Владимир Короленко.” I was especially disappointed that he did not tell there about his attitude to the Bolshevik revolution and all the related events, including the background for the “letters to Луначарский.”
Nevertheless, it was still a relatively interesting reading, although the main bulk of the book is his imprisonments and life in exile, and as these repressive practices of pre-revolutionary Russia look ridiculously “light” and even quite quirky compared to what the Soviets did to their political prisoners later, reading about all this was not especially informative and often honestly boring. Here, Владимир Короленко talks mostly about various people whom he met in prisons or in exile, and as they were very different and often pretty “eccentric,” the collection of these portraits looks more like a “cabinet of curiosities” in terms of human characters rather than a personal memoir.
The most interesting pages of the book for me were his descriptions of very remote parts of Russia where he was forced to live in exile: first in peasant communities in the depth of the Vyatka Governorate (now “Kirov Region”), then in Perm, and finally in Siberia, more exactly, in the Yakutsk region. In most cases, he lived among ethnically Russian people (rather than other ethnicities colonized and assimilated by Russia), and they were simple peasants whose rights he defended all his life and on behalf of whom he became the famous humanist and political prisoner, but he was absolutely amazed and bewildered by how different and essentially STRANGE these people were compared to what he knew about his own nation before. It was funny to read about an encounter of “революционер-народник” with real “народ.” Based on his impressions, we can see easily that modern Russians are often basically as wild and STRANGE as those peasants from Владимир Короленко’s memoirs and, similarly to Владимир Короленко, modern Russial liberals who talk about “Russian people” a lot and defend them do not know anything these people and their needs and desires in reality.
As Владимир Короленко admitted later (here, he talks about himself in third person):
“Молодежь того поколения готовилась к торжественному историческому моменту. Предстояла трудная задача — совлечь ветхого человека и слиться с трудовой массой. Трудно сказать, как удалось бы осуществить эту задачу К(ороленко) и его друзьям, но в это время подоспело всеразрешающее административное вмешательство. В 1879 году К(ороленк)а и его брата экспортировали из Петербурга в двух каретах, по сторонам которых скакали конные жандармы. Зятя еще раньше выслали в Сибирь. В это время К(ороленко) думал с гордой надеждой, что «это уже ненадолго»…
Ссылка продолжалась 6 лет. К(ороленко) приобрел репутацию «беспокойного человека», благодаря главным образом совершенно легальной борьбе с «административным порядком». Вследствие этого его постоянно переводили с места на место. Глазов, потом глухие лесные дебри Вятской губернии, потом высылка в Сибирь, возвращение во время Лорис-Меликова в Пермь и вторичная высылка в Сибирь, в Якутскую область. К(ороленко) — молодой и здоровый — относился к этим приключениям с веселой философией: они дали ему возможность увидеть самые глубины народной жизни и стать с народом в отношения полного равенства: в ссылке он по зимам шил сапоги; летом вместе с товарищами пахал землю. Казалось, сбылась мечта его юности. «В народ» он был доставлен на казенный счет.
Вначале он еще жадно вслушивался, ожидая услышать в дебрях «вещее народное слово». Под конец идеалистический туман рассеялся. Осталось уважение к человеку в народе, как и вне его. Выросло уважение к интеллигентной мысли, и мечта о литературе возродилась c новой силой…”
Also, we should talk about Владимир Короленко’s self-identification. The first part of his memoirs is dedicated to his childhood in Ukraine, more exactly in Житомир. He was born in Житомир (in 1853) and lived there for the first 13 years of his life. In 1866, his family moved to Ukrainian Рівне, where he finished his school education. In 1871 (when he was 18), he moved to Saint Petersburg, and after this, his life was connected mostly with Russia, although he moved to Ukrainian Полтава in 1900, where he lived until his death in 1921 and was buried there. His family was half-Ukrainian, half-Polish ethnically (wikipedia: “Согласно семейному преданию, дед писателя, Афанасий Яковлевич, происходил из казацкого рода, восходившего к миргородскому казачьему полковнику Ивану Королю; сестра деда Екатерина Короленко — бабушка академика Вернадского. Мать писателя, Эвелина Иосифовна (в девичестве Скуревич), была полькой, и польский язык был в детстве для Владимира родным.”). His Ukrainian grandfather (Афанасий Яковлевич = Опанас Якович) spoke in Ukrainian only, although he also married a Polish woman. In the family of Владимир Короленко, they spoke in Polish (so this is his native language actually, and his school was Polish by the language of education as well), although his father already considered himself “a Russian” and, after the Polish uprising of 1863, they started to speak in Russian at home. (The pages dedicated to the uprising are quite interesting; they sympathized with it but were pretty loyal to their Russian government anyway.) They lived in a region that was always the land of Ukrainians but governed until recently by Poland and now by the Russian Empire (with a great fraction of Poles among the local aristocrats). Владимир Короленко describes all the three influences in a very interesting way, and you can see that even a person who was Ukrainian by origin could not find much “Ukrainian” around himself there, as anything “Ukrainian” was associated with poor and rightless peasants (“мужики”) or with long-forgotten history of Cossacks. Everything else was either Polish or Russian.
Владимир Короленко talks about these things a lot but later he also describes how he “chose” his Russian identity in such a weird way (it was during the early stage of his life in exile in the depths of Russia, where he was sent by his beloved Russians to rot in the Russian wilderness):
“Определяющая минута жизни
Все эти мысли роем неслись за мной по дороге под скрип полозьев и звон колокольчика. Под вечер мы ехали меж двух стен дремучих темных лесов. Они тянулись по обеим сторонам дороги, молчаливые и таинственные, а мой разговорчивый провожатый рассказывал мне о том, как он, когда был помоложе, ходил в команде с исправником по этим лесам и разорял кельи лесных скитников. Ходили на лыжах, проникали в глухие трущобы, где находили избушки на курьих ножках, из которых хозяева по большей части успевали скрыться. Порой у иконы еще теплились лампадки. Избушку разоряли, из бревен складывали костер, кидали туда же всю утварь, иконы и лампадку, костер зажигали, а сами уходили.
— А что же хозяева, — спросил я, — как же они?
— А уж это как бог… Иной добредет до деревни или жительства — ну, тот счастлив. А который не успеет, захватит его мороз в лесу или пурга в поле, так и замерзнет. Нашли такого одного: сидит старче под деревом, закуржавел весь. Глаза открыты, и на глазах снег. А пальцы сложены двуперстием…
— И вы не чувствовали, что это грех? — спросил я, взволнованный этим рассказом.
Рассказчик слегка вздохнул.
— По приказу начальства… Конечно, может, и грех. С начальства и взыщется… Ну, и начальству тоже нельзя иначе. Тоже и им приказывают — потому много и из скитников этих беспаспортных бродяг, беглых солдат, даже так, что и разбойников с каторги.
Мы ехали дальше. Опять скрипели полозья, звенел колокольчик, глухо шумели отодвигавшиеся назад леса, давно утонувшие в ночном сумраке. А в голове, такие же сумрачные и значительные, плыли мысли. Может быть, и теперь в этих чащах теплятся огоньки перед иконами, и таинственные старцы, удалившиеся от грешного мира, молятся, вздыхая о правде. Замечание рассказчика о том, что среди них бывают бродяги и даже разбойники, как-то проскользнуло мимо моего внимания, как когда-то проскальзывали «циничные» замечания Ардалиона о Веселитском… Темный умом, преданный суеверию, но светлый духом — таким рисовался мне образ лесного скитника. И душой я был с ним против гонителей, в том числе и таких, как мой провожатый, не ведающий, что творит…
Мы ехали всю ночь, чтобы захватить еще остатки разрушающейся дороги. На следующий день, выехав с одной из почтовых станций, мы вскоре остановились в большой деревне. Тут жила семья везшего нас с этой станции ямщика, и он на минуту забежал в свою избу. День был яркий, солнечный и теплый. Вдоль широкой и длинной улицы стояли простор��ые, по большей части. двухэтажные, избы. На них лежал еще снег, но кое-где чернели уже темные пятна тесовых крыш, и вдоль всей улицы, прохваченной горячими весенними лучами, сверкала веселая живая капель. Нигде ни садика, ни длинного забора. Мне вспомнилось, что природу нашего севера назвал кто-то золотушной.
Из избы, куда за ямщиком ушел мой провожатый, вышел хозяин, вероятно отец ямщика. Он был высок и моложав. У него были светлые рыжеватые волосы, такие же небольшие рыжеватые усы и бородка. Он был широкоплеч и, по-видимому, силен, с большими рабочими руками, но грудь у него была впалая, и вся фигура странно гармонировала с этой кипящей жизнью, но все-таки золотушной, северной природой. Он был без полушубка и без шапки и в руках нес большой жбан… Подойдя к саням, он поклонился мне с какой-то истовой и важной ласковостью.
— Испей, приятель, не побрезгуй: на праздник варили… — И он подал мне жбан с брагой.
Я выпил и от души поблагодарил его. Когда он ушел, меня вдруг охватило какое-то особое ощущение, теплой и сильной волной прилившее к сердцу, ощущение глубокой нежности и любви к этому человеку, нет, ко всем этим людям, ко всей деревне с растрепанными под снегом крышами, ко всей этой северной бедной природе, с ее белыми полями и темными лесами, с сумрачным холодом зимы, с живой весенней капелью, с затаенной думой ее необъятных просторов… Судьба моя сложилась так, что это захватывающее чувство мне пришлось пережить на севере. Случись такая же минута и при таких же обстоятельствах на моей родине, в Волыни или на Украине, может быть, я бы почувствовал себя более украинцем. Но и впоследствии такие определяющие минуты связывались с великорусскими или сибирскими впечатлениями…
Теперь все, что я читал у Некрасова, у Тургенева, во всей народнической литературе, внезапно вспыхнуло и осветило ощущение этих дней и особенно этой дороги между двумя стенами дремучего леса, под рассказы о пустынных скитах и их разорителях. И над всем как будто поднялся облик этого высокого, но точно изможденного богатыря, подходящего с величавым поклоном и приветливым словом к незнакомому гонимому человеку…”
Yep, that’s how Владимир Короленко became “Russian”… An educated and highly cultured person, who was born and raised in a multinational family and polyethnical community, Polish-speaking from childhood, with a great sympathy to Poland’s sovereignty and national pride, a Ukrainian Cossack by origin.
Later, he explained more seriously that it was Russian culture and Russian literature that appealed to him the most:
“В первом томе я уже говорил о том, как на мою юную разноплеменную душу заявили притязания три национальности: польская по матери и по материнской речи, на которой мы говорили в семье, русская, так как отец считал себя русским и после восстания ввел в нашу семью русский язык, и, наконец, украинская, явившаяся в лице учителя Буткевича, который показался мне как будто подделывавшимся под что-то чужое.
В конце концов этот душевный кризис разрешился тем, что меня всецело привлекла русская литература. Некрасов победил в моей душе Шевченка, а никогда не виданная в детстве Волга — такой же не виданный Днепр. «Унылый, сумрачный бурлак» захватил мою душу гораздо сильнее, чем гайдамаки Шевченка, которые вдобавок резали, как Гонта, своих детей только за то, что они, как и я, происходили от матери-польки. Я стал безнациональным народником, до известной степени космополитом, как и вся передовая русская интеллигенция моего поколения. «Кто живет без печали и гнева, тот не любит отчизны своей». Печаль и гнев властно нарастали в душах, пробужденные и воспитываемые всей русской литературой, занимая первое место в душах одинаково украинца Лизогуба и такого же украинца Осинского, как и их русских товарищей, вместе с ними отдававших свои, жизни общерусскому освободительному движению.”
Oh yeah, and that’s how people became “Russian” for hundreds of years, and all the nations colonized by Russia were losing their great talents and intellectuals. Of course.
I also especially noted a chapter dedicated to his conversations with Ukrainian political prisoners (“Украинофилы” в В.П.Т”). He is more or less respectful and amiable to Ukrainians there, but, as all Russians at all times, he is clearly contemptuous and bewildered about THEIR struggles and political agenda. It was very funny to read it because he basically repeats what we hear from modern Russian liberals all the fucking time!
“На этой почве происходили у нас споры главным образом в обеденные часы. Украинцы называли обще-руссов «беспочвенными радикалами». Только проповедь родного языка и на родном языке придает задушевность и силу освободительной проповеди вообще… Пока не явился Николай Федорович Анненский, мне пришлось выдерживать главный натиск Андриевского и Долгополова. Анненский, отвечавший на вопрос о его родине — «Офицерская улица города Петербурга», — с большим одушевлением и горячностью поддерживал «космополитическую» точку зрения и с присущим ему юмором рассказывал о хлопотах одессистов и киевлян над «конспиративным словарем». Он знал о работе Драгоманова в Галиции. Но именно эта работа давала ему аргументы против «беспочвенного национализма». Сила драгомановской проповеди в Галиции истекала из возможности говорить с народом на родном языке… Но о чем говорить?.. Об его жизненных интересах, о борьбе за эти интересы. Итак, прежде всего нужна свобода политического слова… Остальное приложится.
Как это бывает обыкновенно, споры принимали иногда довольно горячий характер, и порой наша столовая обращалась в жужжащий улей. На насмешки над нашей беспочвенностью мы отвечали такими же указаниями на беспочвенность национализма. На упреки в национальном угнетении со стороны «русских» мы отвечали, что в угнетении участвуют одинаково и известные слои украинцев. На меня лично довольно яркое впечатление произвел один недавний для того времени эпизод. Когда я был студентом Петровской академии, мне пришлось ходить порой в московское жандармское управление, куда я носил разные вещи арестованному товарищу Царевскому. Однажды, когда я передал принесенное и дежурный офицер вышел из приемной, ко мне подошел из соседней комнаты другой жандармский офицер и сказал, что он услышал мою фамилию. Значит, я его земляк. И он стал растроганным голосом говорить о нашей общей родине, о том, какая там «ковбаса та варенуха», сыпал украинскими словечками и поговорками… Я холодно слушал излияния «земляка», и теперь в спорах мы с Николаем Федоровичем ссылались на этот пример: вопрос не в «варенухах и ковбасе», а в том, чтобы не было жандармов с их деятельностью, — будь они украинцы или великороссы. А тогда была полоса, когда именно украинцы охотно вербовались в жандармскую службу…”
Well, these aspects are painful and irritating for us now, so I talked about them first. (I respect the right of every person to choose their own identity, and I would never claim that Владимир Короленко was “a Ukrainian writer” — he chose to be Russian, doing it very consciously, and it’s OK, we should accept this without any doubts; but I am saddened by it because he had all the rights and opportunities to choose Polish or Ukrainian identity instead but decided that they are not “his” somehow. Why? Oh, we know the answer, right?)
Otherwise, Владимир Короленко looked like a very nice person to me, and although it is difficult to see in the young man the future opinion leader and role model for all Russian intelligentsia, you can still agree that he was a very kind, intelligent, and open-minded person. I wasn’t very excited about his memoirs but I do not regret that I read them after all. I am glad that I got acquainted with this person.
May 14, 2014
Незаконченные мемуары Короленко. Увидел рекомендацию в блоге Акунина (10 лучших мемуаров), решил почитать. Впечатление - в общем и целом не понравилось.
Детские годы на Украине, в Житомире и Ровно описаны подробно, но скучно. Я ожидал увидеть описание еврейской жизни, но, не считая двух-трех упоминаний вскользь, эта тема совершенно обойдена стороной.
Студенческая жизнь в Петербурге поинтереснее, но тоже не особо.
Самое сильное и интересное место в книге - описание нескольких месяцев ссылки в глухом селе Вятской губернии. Очень живое и наглядное описание жизни местных жителей.
Чуть ли не половину книги занимает описание ссылок и тюрем - нескончаемые описания этапов, тюремщиков, жандармов, политзаключенных, уголовников. Современного читателя поражает удивительная мягкость и гуманность тогдашней системы по отношению к политическим - тюремщики и жандармы все равно относились к ним как к "господам", с большим почтением и уважением. При прибытии в ссылку в какой-нибудь губернский город, первым делом ссыльного вели лично к губернатору, а уж с полицмейстером вообще можно было общаться запросто. Политических непременно отделяли от уголовников. В общем, по сравнению с Гулагом это выглядит просто как курорт.
Детские годы на Украине, в Житомире и Ровно описаны подробно, но скучно. Я ожидал увидеть описание еврейской жизни, но, не считая двух-трех упоминаний вскользь, эта тема совершенно обойдена стороной.
Студенческая жизнь в Петербурге поинтереснее, но тоже не особо.
Самое сильное и интересное место в книге - описание нескольких месяцев ссылки в глухом селе Вятской губернии. Очень живое и наглядное описание жизни местных жителей.
Чуть ли не половину книги занимает описание ссылок и тюрем - нескончаемые описания этапов, тюремщиков, жандармов, политзаключенных, уголовников. Современного читателя поражает удивительная мягкость и гуманность тогдашней системы по отношению к политическим - тюремщики и жандармы все равно относились к ним как к "господам", с большим почтением и уважением. При прибытии в ссылку в какой-нибудь губернский город, первым делом ссыльного вели лично к губернатору, а уж с полицмейстером вообще можно было общаться запросто. Политических непременно отделяли от уголовников. В общем, по сравнению с Гулагом это выглядит просто как курорт.
March 4, 2019
Korolenko was a pretty well regarded Russian writer of the early twentieth century (I have not read any of his other works yet) who was part of - mostly through association - the Russian Nihilist movement of the 1860's-1870 and who was sent into exile due to his political activities. This was way before Stalin and the gulags, so it is an interesting piece of 'pre-gulag history'.
This is a memoir (apparently sort of abridged during translation into English) and written in that classic Russian style: humorous, dark, filled with empathy as well as blunt decriptions of absolute brutality.
A fun read if you are interested in this sort of stuff.
This is a memoir (apparently sort of abridged during translation into English) and written in that classic Russian style: humorous, dark, filled with empathy as well as blunt decriptions of absolute brutality.
A fun read if you are interested in this sort of stuff.
Displaying 1 - 5 of 5 reviews