What do you think?
Rate this book
La jeune Vera, une Manon Lescaut Russe
À bord d'un train militaire qui traverse la campagne soviétique enneigée pour recueillir des blessés, un jeune officier de l'Armée rouge s'éprend d'une infirmière, la charmante Vera. Dès lors, la passion vient troubler le rythme quotidien de son existence, dans ce jeu de l'amour dicté par les humeurs de sa belle et son inconstance. Cet étonnant huis clos ferroviaire sur fond de Seconde Guerre mondiale s'amuse à récrire Manon Lescaut, pour nous proposer à la fois l'éclatante histoire d'une déconvenue amoureuse et une subtile réflexion sur ce que Stendhal appelait la cristallisation.
152 pages, Paperback
First published August 1, 2012
8 people are currently reading
84 people want to read
Ratings & Reviews
Friends & Following
Create a free account to discover what your friends think of this book!
Community Reviews
Displaying 1 - 18 of 18 reviews
November 25, 2023
Решил вот почитать чего-нибудь развлекательного, отдохнуть от трудов, так сказать. А там натуральный Бекетт в декорациях Юрия Германа... Хотя критики вот говорят, что Веры Пановой, но это никакого значения не имеет, потому что Петров свой "автофикшн", как сейчас выражаются, успел записать раньше их всех.
Но роман - без обычного совецкого вранья, что редкость для тех времен: в нем просто говорит человек в нечеловеческих обстоятельствах. От нечего делать (никто в этом эшелоне ничем не занят, их везут, как скот, куда-то - он только называется "санитарным поездом") придумывает буквально на пустом месте, из ничего влюбленность, "дачный роман", как его называет здешний голос разума, - полную литературщины самонаведенную галлюцинацию, призванную спасать от кошмара войны. Вот эта попытка сберечь в себе человеческое от войны и есть, наверное, сейчас самое главное (что там из текста вычитывали раньше, уже не важно - вернее, важно, конечно, только литературоведам и историкам, а мы не они). То есть, только война придает ценности этой донельзя банальной - обывательской - истории.
И весь текст и впрямь очень безыскусен и прозрачен, а косяков в нем мало ("мимоходом заходят", такое вот). Маленький шедевр обывательского романа. Так что цель достигнута.
Воспоминания хороши, насколько могут быть хороши воспоминания. Потянуло перечитать Кузмина и Белого. Ну а критики и искусствоведы, в общем, всегда торговали воздухом, только раньше они при этом были лучше образованы.
А в сопроводительном тексте Юрьева есть действительно "важное":
"...как только участник «другой культуры» начинал воспринимать советское культурное окружение как реальное, а свое собственное как «ненастоящее», «игрушечное» – он выбывал из одной культуры и полностью прибывал в другую, пополняя ряды «перерожденных». Этот механизм действителен для 20–30-х годов, действителен он и для 60–80-х, когда советская печатная литература и совписовская жизнь на значительную часть пополнялись «повзрослевшими и поумневшими» беглецами из неофициальной культуры. Осуждать их трудно, но в этом механизме коренится и самоуничтожение неофициальной литературы в конце 80-х – начале 90-х годов. Вместо сохранения собственных структур и институтов она отдалась иллюзии «соединения трех ветвей русской литературы» (третья ветвь – зарубежная русская литература того времени). И потеряла всё."
Но на этом "важное" и кончается - дальше Юрьев начинает нести обычную имперскую ахинею о "культурном русском народе", который де совокупно лучше совецких чудовищ, которые довели его до такой жизни. Теперь-то мы прекрасно видим и обоняем, насколько протухло все это "культурное" говно, а т.н. "русский народ" если не всегда был таким тухлым, то уроки совецких чудовищ усвоил хорошо. И поневоле начинаешь думать, что никакие правильные книжки, никакой Гёте или любовь в 18му веку ничего хорошего бы не сделали в итоге для такого персонажа в наши дни и не гарантировали бы, что он не сойдет с ума вместе со сворой дорвавшихся до власти мелких подонков и тоже не станет людоедом. Читая совецкую литературу сейчас, невозможно уже не задаваться вопросом, будет ли тот или иной персонаж гипотетически за войну и истребление украинцев или против, за арабов он или за евреев. Ответы тут скорее неутешительны.
Но роман - без обычного совецкого вранья, что редкость для тех времен: в нем просто говорит человек в нечеловеческих обстоятельствах. От нечего делать (никто в этом эшелоне ничем не занят, их везут, как скот, куда-то - он только называется "санитарным поездом") придумывает буквально на пустом месте, из ничего влюбленность, "дачный роман", как его называет здешний голос разума, - полную литературщины самонаведенную галлюцинацию, призванную спасать от кошмара войны. Вот эта попытка сберечь в себе человеческое от войны и есть, наверное, сейчас самое главное (что там из текста вычитывали раньше, уже не важно - вернее, важно, конечно, только литературоведам и историкам, а мы не они). То есть, только война придает ценности этой донельзя банальной - обывательской - истории.
И весь текст и впрямь очень безыскусен и прозрачен, а косяков в нем мало ("мимоходом заходят", такое вот). Маленький шедевр обывательского романа. Так что цель достигнута.
Воспоминания хороши, насколько могут быть хороши воспоминания. Потянуло перечитать Кузмина и Белого. Ну а критики и искусствоведы, в общем, всегда торговали воздухом, только раньше они при этом были лучше образованы.
А в сопроводительном тексте Юрьева есть действительно "важное":
"...как только участник «другой культуры» начинал воспринимать советское культурное окружение как реальное, а свое собственное как «ненастоящее», «игрушечное» – он выбывал из одной культуры и полностью прибывал в другую, пополняя ряды «перерожденных». Этот механизм действителен для 20–30-х годов, действителен он и для 60–80-х, когда советская печатная литература и совписовская жизнь на значительную часть пополнялись «повзрослевшими и поумневшими» беглецами из неофициальной культуры. Осуждать их трудно, но в этом механизме коренится и самоуничтожение неофициальной литературы в конце 80-х – начале 90-х годов. Вместо сохранения собственных структур и институтов она отдалась иллюзии «соединения трех ветвей русской литературы» (третья ветвь – зарубежная русская литература того времени). И потеряла всё."
Но на этом "важное" и кончается - дальше Юрьев начинает нести обычную имперскую ахинею о "культурном русском народе", который де совокупно лучше совецких чудовищ, которые довели его до такой жизни. Теперь-то мы прекрасно видим и обоняем, насколько протухло все это "культурное" говно, а т.н. "русский народ" если не всегда был таким тухлым, то уроки совецких чудовищ усвоил хорошо. И поневоле начинаешь думать, что никакие правильные книжки, никакой Гёте или любовь в 18му веку ничего хорошего бы не сделали в итоге для такого персонажа в наши дни и не гарантировали бы, что он не сойдет с ума вместе со сворой дорвавшихся до власти мелких подонков и тоже не станет людоедом. Читая совецкую литературу сейчас, невозможно уже не задаваться вопросом, будет ли тот или иной персонаж гипотетически за войну и истребление украинцев или против, за арабов он или за евреев. Ответы тут скорее неутешительны.
January 24, 2022
Язык Всеволода Петрова так чист и поэтичен, что душа расширяется до размеров космоса. И одна только мысль - остановись, мгновенье. Не могу поверить, что повесть написана в 46-м году.
Слушала на Арзамасе в озвучке Наума Ихильевича Клеймана, который гениально передал чувства и мысли автора. Поздравляю себя с настоящей читательской удачей.
Слушала на Арзамасе в озвучке Наума Ихильевича Клеймана, который гениально передал чувства и мысли автора. Поздравляю себя с настоящей читательской удачей.
July 24, 2024
Я случайно наткнулась на аудио версию этой книги, начала слушать из любопытства, и меня затянуло. Эта короткая повесть о любви во время войны (чуть больше 2 часов если слушать, меньше чем за час можно прочитать), такой военно-полевой роман, где и война-то появляется только на последних страницах, а сам сюжет любви "хорошего мальчика и плохой девочки" абсолютно вне времени .Только в роли "советской Манон Леско" на сей раз 20-летняа медсестра Вера, а в роли кавалера де Грие - рассказчик, молодой офицер, изучающий историю 18 века, читающий "Вертера" в теплушке и воспринимающий Веру - да и весь окружающий мир - через призму литературы и искусства (все того же 18 века). Всеволод Петров, автор этой книги, был искусствоведом, работал в Русском музее, знал Ахматову, дружил с обериутами (кстати, книга посвящена Михаилу Кузмину) и вообще был очень интересным человеком. Мне так и не удалось понять почему повесть, написанную в 1946 году, опубликовали впервые только в 2006. Может, потому, что она демонстративно аполитична, а главный герой явно имеет неправильную родословную, уж шибко он аристократичен ? или потому что главные герои словно и не в 20 веке живут, и происходящее вокруг их задевает только когда уж деться некуда?
November 20, 2024
Ich wusste Anfangs nicht so recht was ich über dieses Buch denken soll, doch langsam wuchs es mir ans Herz, zusammen mit dem träumerischen, fast wahnhaften Erzähler.
Ich muss gestehen dass ich Vera überhaupt nicht mochte, es fällt mir immer noch schwer zu verstehen was der Protagonist in ihr gesehen hat, was sie so wundervoll in seinen Augen scheinen lassen schien.
Sie betrügt, sie lügt, sie ist manipulativ, sie handelt ohne zu denken, verlässt sich die ganze Zeit nur auf ihre Dränge.
Seine innerliche Reaktion zum Gedanken und auch zu der Erfahrung von Veras vermeintlichem Betrug brachen mir das Herz und schnürrten mir die Kehle um ehrlich zu sein.
Das Buch fand ein sehr melancholisches und depressives Ende, aber es passt mir denn dieses Buch schien mir niemals wirklich hoffnungsvoll.
Ich muss gestehen dass ich Vera überhaupt nicht mochte, es fällt mir immer noch schwer zu verstehen was der Protagonist in ihr gesehen hat, was sie so wundervoll in seinen Augen scheinen lassen schien.
Sie betrügt, sie lügt, sie ist manipulativ, sie handelt ohne zu denken, verlässt sich die ganze Zeit nur auf ihre Dränge.
Seine innerliche Reaktion zum Gedanken und auch zu der Erfahrung von Veras vermeintlichem Betrug brachen mir das Herz und schnürrten mir die Kehle um ehrlich zu sein.
Das Buch fand ein sehr melancholisches und depressives Ende, aber es passt mir denn dieses Buch schien mir niemals wirklich hoffnungsvoll.
June 22, 2023
Как же случается, что мы так легко падаем с высоты отвлеченных размышлений и вдруг оказываемся на уровне людей заурядных?
Спойлер! На Арзамасе книжку можно послушать голосом Наума Клеймана. Рекомендую так и поступать.
У книги сильный вайб "Дылды" Балагова. Ещё подумал, когда действие идёт в поезде, или в целом в дороге, основная линия куда сильнее давлеет над декорациями, это вообще удобный сюжетные приём.
Ну и, понятно, что в советское время (а тем более в 46, ещё при Сталине) издать такое никакой возможности не было. Фронтовые жены, все дела.
Хорошая книжка про любовь. Но мне скорее не понравилось.
Спойлер! На Арзамасе книжку можно послушать голосом Наума Клеймана. Рекомендую так и поступать.
У книги сильный вайб "Дылды" Балагова. Ещё подумал, когда действие идёт в поезде, или в целом в дороге, основная линия куда сильнее давлеет над декорациями, это вообще удобный сюжетные приём.
Ну и, понятно, что в советское время (а тем более в 46, ещё при Сталине) издать такое никакой возможности не было. Фронтовые жены, все дела.
Хорошая книжка про любовь. Но мне скорее не понравилось.
June 1, 2020
Неожиданно прекрасная повесть о любви во время войны.
August 14, 2023
Небольшая повесть из военных 40-х, но про любовь будто из позапрошлого века. Странное сочетание фронтовой реальности, где грязь, теплушка, нары, неприятные люди и манерными диалогами, словно из романов про любовь 18 века. Удивительным образом все сбалансированно, все как должно быть, жизнь и искусство.
Read
July 14, 2020Слушала аудиокнигу на Арзмасе, читал Наум Клейман, поразительно хорошо.
Но есть ли повесть где созданная для любви девушка Манон Леско не должна умереть.
Но есть ли повесть где созданная для любви девушка Манон Леско не должна умереть.
April 25, 2022
Narrator and main hero is stupid, awful, and loves himself more than he thinks he does.
February 4, 2024
p. 12: le poêle, « unique point de vie et de chaleur dans cet espace immense et mort de neige et de glace. »
p.16 : Seule Vera Mouchnikova, la plus vive, menue et impétueuse, avait le teint pâle.
p.25 : C’est là que je vis Vera pour la première fois. Elle avait le teint mat, de petits yeux ombres, verts par moments, une étrange ressemblance avec Marie-Antoinette, des lèvres ondoyantes ; le gracieux ovale de son visage semblait suivre un trait pur et quasi abstrait. Son visage exprimait la détermination et la malice ; un visage sorti tout droit d’un tableau de Watteau.
p.33 : - Vous pourriez devenir actrice, Verotchka, tout ce qui est essentiel dans l’art, vous le possédez : vous n’êtes pas une imitatrice.
p.38 : Etendu sur ma couche, je m’étais inventé un amour pour cette Manon Lescaut soviétique.
p.56 : Elle m’habitait comme une balle habite une blessure. Je ne pouvais cesser de la sentir.
p.57 : « De toute façon, je ne peux pas ne pas l’aimer, pensai-je, dorénavant cela ne regardera personne, ni même Vera ; ce sera mon affaire, aussi personnelle que mes idées qui ne regardent personne d’autre que moi. »
p.70 : - Lorsque j’aurai envie de vous dire « mon amour », je vous dirai vent chaud, devant tout le monde, à travers tout le wagon, répondis-je.
p.71 : Comme si je m’étais éloigné de mon être et que j’entamais une vie sans nom, sans espoirs et sans souvenirs, une vie faite d’amour seulement
« Autoportrait avec la mort », Arnold Böcklin (suisse, 1872)
P.83 : Je pensais que ce retour à la nature, ces bosquets, ces champs et ce printemps n’étaient pas sans rapport avec le dix-huitième siècle, avec le rousseauisme naïf que justifie toute vie.
p. 96 : Le destin d’une grisette russe est bien connu.
p.100 : Je me rappelai ma conception du bonheur d’antan : autrefois, il me paraissait goethien, égal et infini, il représentait pour moi une somme de savoir, de création et de liberté. Tout cela disparaissait en la présence de Vera.
p.108-109 : Certes, pensai-je, si j’aimais Vera, cela ne voulait pas dire que tout le monde devait l’aimer. Je n’arrivais néanmoins pas à comprendre comment on pouvait ne pas l’aimer.
p.114 : - Personnellement, je pense que vous lui avez inventé une vie et l’avez forcée à la vivre, cette vie, d’une fille simple vous avez fait une héroïne. (Nina Alekseevna)
p.124 : - Le dix-huitième siècle était aussi vivant que le nôtre ; Vera n’est pas une bergère stylisée, Manon Lescaut vit en elle vraiment, elle ne respire que d’amour et du désir d’accueillir l’amour. Et je ne l’oppresse pas. (narrateur)
p.129 : Maintenant qu’elle était morte, il était facile de pardonner.
p.141 (postface) : En actionnant sa machine à remonter le temps, le narrateur (et sans doute avec lui, Petrov) fait sien, à posteriori, ce désir « fait de siècle » de voir les formes trop parfaites exploser sous l’effet d’un élan vital sauvage. Vera-Manon est ce désir même fait femme.
p.16 : Seule Vera Mouchnikova, la plus vive, menue et impétueuse, avait le teint pâle.
p.25 : C’est là que je vis Vera pour la première fois. Elle avait le teint mat, de petits yeux ombres, verts par moments, une étrange ressemblance avec Marie-Antoinette, des lèvres ondoyantes ; le gracieux ovale de son visage semblait suivre un trait pur et quasi abstrait. Son visage exprimait la détermination et la malice ; un visage sorti tout droit d’un tableau de Watteau.
p.33 : - Vous pourriez devenir actrice, Verotchka, tout ce qui est essentiel dans l’art, vous le possédez : vous n’êtes pas une imitatrice.
p.38 : Etendu sur ma couche, je m’étais inventé un amour pour cette Manon Lescaut soviétique.
p.56 : Elle m’habitait comme une balle habite une blessure. Je ne pouvais cesser de la sentir.
p.57 : « De toute façon, je ne peux pas ne pas l’aimer, pensai-je, dorénavant cela ne regardera personne, ni même Vera ; ce sera mon affaire, aussi personnelle que mes idées qui ne regardent personne d’autre que moi. »
p.70 : - Lorsque j’aurai envie de vous dire « mon amour », je vous dirai vent chaud, devant tout le monde, à travers tout le wagon, répondis-je.
p.71 : Comme si je m’étais éloigné de mon être et que j’entamais une vie sans nom, sans espoirs et sans souvenirs, une vie faite d’amour seulement
« Autoportrait avec la mort », Arnold Böcklin (suisse, 1872)
P.83 : Je pensais que ce retour à la nature, ces bosquets, ces champs et ce printemps n’étaient pas sans rapport avec le dix-huitième siècle, avec le rousseauisme naïf que justifie toute vie.
p. 96 : Le destin d’une grisette russe est bien connu.
p.100 : Je me rappelai ma conception du bonheur d’antan : autrefois, il me paraissait goethien, égal et infini, il représentait pour moi une somme de savoir, de création et de liberté. Tout cela disparaissait en la présence de Vera.
p.108-109 : Certes, pensai-je, si j’aimais Vera, cela ne voulait pas dire que tout le monde devait l’aimer. Je n’arrivais néanmoins pas à comprendre comment on pouvait ne pas l’aimer.
p.114 : - Personnellement, je pense que vous lui avez inventé une vie et l’avez forcée à la vivre, cette vie, d’une fille simple vous avez fait une héroïne. (Nina Alekseevna)
p.124 : - Le dix-huitième siècle était aussi vivant que le nôtre ; Vera n’est pas une bergère stylisée, Manon Lescaut vit en elle vraiment, elle ne respire que d’amour et du désir d’accueillir l’amour. Et je ne l’oppresse pas. (narrateur)
p.129 : Maintenant qu’elle était morte, il était facile de pardonner.
p.141 (postface) : En actionnant sa machine à remonter le temps, le narrateur (et sans doute avec lui, Petrov) fait sien, à posteriori, ce désir « fait de siècle » de voir les formes trop parfaites exploser sous l’effet d’un élan vital sauvage. Vera-Manon est ce désir même fait femme.
This entire review has been hidden because of spoilers.
February 28, 2017
Небольшая уютная повесть, легко читается и действительно не только по характеру героини, а даже по стилю похожа на "Манон Леско" - та же лёгкость, те же наблюдения, вкраплённые в текст. Окончание истории соответствующее.
July 30, 2021
An odd and not altogether successful meta-literary artefact. In the middle of WWII, an officer on board a train convoy falls in love with a young nurse because she reminds him of Marie-Antoinette and Manon Lescaut. Everybody around them else frowns upon his infatuation, because Vera has a "reputation", although the narrator clearly states right at the start that all the nurses are vulgar and promiscuous. The officer believes himself to be very ill, and his professed love for an uneducated girl may be nothing more than a way of coping with boredom and fear while the train makes its haphazard way towards an unknown destination. The story is replete with bleak landscapes under thick layers of snow and exalted, meaningless conversations that sound so much like parodies of a Russian novel that you have to wonder exactly what Petrov was up to. In the end Vera dies in a bombardment while the ailing officer struggles on.
March 6, 2015
"'Etwas' beginnt dort, wo die Linie andere Linien kreuzt, wo das Leben ein fremdes Leben betritt."
October 28, 2019
{obligatory reading}
Did not hate it, did not love it either.
Did not hate it, did not love it either.
November 6, 2020
Intéressant, il méritera une seconde lecture pour en saisir tous les aspects littéraire !
May 22, 2021
Il va me falloir un moment pour m'en remettre je crois.
December 2, 2021
Voor mensen met een persoonlijkheid
April 15, 2017
Миниатюрная, как бы вневременная повесть. Осмысление жизни через осмысление культурной и литературной традиции. Многократная, матрешечная, вписанность персонажа и рассказчика в литературно-исторический контекст. Интересно, что мемуарные зарисовки Всеволода Петрова, включенные в это издание, концептуально и терминологически ("человек формы") близки титульному художественному тексту.
В своем отзыве Андрей Урицкий сравнивает ТМЛ со Степным волком Гессе.
See also предисловие С.Г. Бочарова к журнальной публикации повести: "Из тайников словесности мы получаем прозу классического свойства."
В своем отзыве Андрей Урицкий сравнивает ТМЛ со Степным волком Гессе.
See also предисловие С.Г. Бочарова к журнальной публикации повести: "Из тайников словесности мы получаем прозу классического свойства."
Displaying 1 - 18 of 18 reviews