Седьмая щелочь: тексты и судьбы блокадных поэтов

by Polina Barskova, Полина Барскова

Разговор о блокадном письме необходим хотя бы для того, чтобы засвидетельствовать: уже во время блокадного бедствия велась огромная, многоцелевая и многожанровая работа словесности по описанию, осознанию, отражению блокадного опыта. Восстанавливая эту работу сегодня, мы обращаемся к задаче создания языка, которым о блокаде может говорить не переживший ее, но отвечающий за нее и не желающий ее полного забвения. Изучая работу блокадных поэтов, мы видим, что они искали язык, который бы утолял боль жертвы истории и запечатлевал историю, пытаясь примирить эти далековатые задачи.

Genres: Nonfiction, Poetry, Russian Literature, Russia

219 pages, Paperback

Published January 1, 2020

About the author

Polina Barskova is an associate professor of Russian Literature at Hampshire College. She received her Ph.D. from the University of California at Berkeley. She is the author of twelve collections of poetry in Russian, including her latest volume of selected poems Solnechnoe utro na ploshchadi (A Sunny Morning on the Square, 2018), and author of a collection of short stories entitled Zhiviye kartiny (Living Pictures, 2014), for which she was awarded the Andrei Belyi Prize (2015). Three collections of her poetry have appeared in English translation: This Lamentable City (2010), Zoo in Winter (2011) and Relocations (2013). She edited the anthology Written In The Dark, named Best Literary Translation into English for 2017 by the American Association of Teachers of Slavic and Eastern European Languages, and of two scholarly works in Russian: a reader on the Siege of Leningrad Blokada: svidetel’stva o leningradskoi blokade (2017) and a collection of conference papers Blokadnye narrativy (2017). Her first English monograph, Besieged Leningrad: Aesthetic Responses to Urban Disaster, was published in 2017.

Reviews

[Ekaterina Ulitina · Rating 5 out of 5]

Щемяще. Вот уж не думала, что Барскова-исследовательница мне понравится не меньше Барсковой-поэтессы: планка казалась недостижимой. Узнала сквозь поэтическую призму много нового (правдивее сказать – старого, но в упор мной не замечаемого) о блокадных ужасах. Познакомилась с несколькими новыми поэтами и поэтессами.

Полина Баскова как будто перенимает интонации своих "подопечных", в каждой главе у нее другой голос. Теперь хочу узнать и Баскову-прозаика, прочитать ее "Живые картины".

[mmasjam · Rating 5 out of 5]

Я купила эту книгу прошлой весной в Питере вместе с книжкой Аллы Горбуновой. Помню, что выбрала ее, потому что Барскова написала предисловие к "Ране" Васякиной, а про саму Барскову я ничего тогда не знала. Потом в сентябре я прочитала ее стихи - триптих про поэтов Хлопушкина, Плюшкина и Пешкина и сборник "Бразильские сцены", мне очень понравилась ее едкость, безжалостность и какой-то горький, что ли, лиризм.
А эту книгу, я думала, я никогда не начну читать, потому что к стыду своему я почти ничего не знаю на самом деле о Блокаде и уж совсем ничего раньше не слышала о блокадных поэтах. А тут в школе на классном часу нужно было что-то рассказать про прорыв Блокады. Про прорыв я не хотела, а вот книжку с собой взяла, и на уроке просто зачитывала одиннадцатиклассникам отрывки из вступления и стихи, которые меня зацепили. И следующие несколько дней я читала и читала.
Барскова очень чуткий исследователь, с одной стороны очень аккуратный - она очень бережно пишет про тяжёлые судьбы, про тяжёлый выбор, который приходится делать. С другой стороны, мне очень нравится ее широта, мне нравятся неожиданные параллели, которые она проводит между поэзией и кино. Так совпало, что я сейчас параллельно читаю "Неудобное прошлое" Эпле, и многое у меня зарифмовалось. В книге Барсковой повторяется мысль о необходимости памяти, о памяти как работе. И о том, что превращение события в сакральное как раз стирает его из памяти, накидывает на него вуаль отстранённости, которая позволяет не смотреть, отвернуться.
Из этой книги я узнала, что происходило с блокадниками, как они выживали, и как они умирали. Какое чудовищное это было преступление страны против своих людей. Не то чтобы я совсем про это ничего не знала, но предпочитала не думать, не интересоваться. Я рада, что мне попалась эта книга, я благодарна Барсковой за ее труд, и я обязательно буду читать ещё и смотреть про Блокаду фильмы.
Поэты, о которых пишет Барскова, совершенно особенные. Очень разные, и стихи у них разные: одна глава посвящена монументально-строгой, как на выставку поэме Тихонова "Киров", другая абсолютно маргинальным стихам Геннадия Гора, очень жутким. Больше всего мне понравились главы про Татьяну Гнедич и Наталью Крандиевскую, их стихи, простые и страшные, почему-то ещё про надежду, про отдельность человека в его самости.
Много раз во время чтения задумывалась, сколько не вошло в эту книгу из того, что ещё знает и может описать Барскова, сколько неизвестно никому, и потеряно, и никогда не будет найдено.

[Tatyana Naumova · Rating 5 out of 5]

Уф, это было непросто, но хорошо

[Twyrink · Rating 5 out of 5]

The Leningrad Siege was a human and humanitarian catastrophe and remains a very sensitive topic. Its victims and executioners are long gone, its children are senior citizens. In the contemporary political discourse the Siege is a part of the GPW myth, the state and its agents strive to control the narrative and govern the only acceptable ways of talking about Leningrad of 1942.

Polina Barskova doesn't write anything groundbreaking about the Leningrad Siege, anything which wasn't discussed at length by historians before (e.g. the construction of the public memory/image), anything sacrilegious and blasphemous. However, Barskova writes very openly, thoughtfully, without fear, and with respect. Our censored time needs poets like Polina Barskova.

Barskova chose poets from different social/political backgrounds, thus making the perception and poetry making of the Siege more complex. The poets are not merely (suffering) objects of the historical event, they are subjects with their own agency. Living didn't cease completely during the Siege, they still had to make choices and live with the consequences. For us, readers, it's easy to be snarky and logical, to discuss the numbers of lost lives in a detached way, but Barskova brings back the complexity of the human nature. Leningrad citizens were victims and heroes, but they were also human.

Ведь его не понять, это счастье, не взвесить.
Почему оно бодрствует с нами в тревогах?
Почему ему любо цвести и кудесить
Под ногами у смерти, на взрытых дорогах?
Наталья Крандиевская

Barskova's analysis of poetry is interesting and fascinating because 1) she's a poet, so she's scrutinizing her colleagues, 2) once again, I understand nothing about poetry, so I read people who understand it.

Though it seems I got trapped by empathy, because I think Barskova is a little bit too harsh on Rudakov. Not being original is not a sin, but quite postmodernist. She, however, paints him as Mandelstam's "evil genius"/"Chertkov".

Смотри на мир. Подумай — сколько лет
Ты прожил бы, его не замечая.
Зато теперь, когда пришла беда,
Ты видишь все, ты стал самим собою.
Михаил Ремизов (из Сергей Рудаков «Город Калинин»)

Another "parasite" is Sofia Ostrovskaya. As a poet Barskova can judge Ostrovskaya and her poetry, but as a historian I say: I want ro read Ostrovskaya's diaries. (I looked up her biography. For some reason, Barskova didn't mention that Ostrovskaya was PROBABLY an NKVD agent. Well.)

Anyway, Polina Barskova's book is terrifyingly honest. Sometimes it's scary to talk about the Siege, but we have to.

[Trounin · Rating 3 out of 5]

Полина Барскова взялась за раскрытие темы блокадных поэтов. Каким образом они оказались в Ленинграде, почему вовремя его не покинули, как именно на их творчестве сказались обстоятельства военного времени? Невзирая на прилагаемые усилия, читатель мог самостоятельно понять, какие проблемы больше всего беспокоили людей тех лет. Поэты ничем не отличались от сограждан, подверженные тому же голоду и прочим лишениям. Другое дело, в каком тоне о том будет повествовать непосредственно Полина Барскова. И читатель ничего другого не видит, кроме осуждения. Не людей! Осуждения обстоятельств, вследствие которых блокада стала возможной. Наглядной вводной является эпиграф из творческих изысканий поэтессы Натальи Крандиевской про омывшую их седьмую щелочь, отчего отныне радует каждая мелочь. И пусть поэтесса выразила боль от перенесённых страданий, Полина Барскова увидела в том возможность войти в мир людских мучений, на собственный лад трактуя тогда происходившее.

Но как справиться с мнением очевидцев? Они никого не укоряли. А если и укоряли, тех стихов найти не сможешь. Те стихи сгнили где-нибудь в земле, из опасения спрятанные от чужих глаз. Не в первый и не в последний раз подобное случилось. Очень часто писателям приходилось расставаться с текстами, спасёнными, и при этом безвозвратно утраченными. То и не важно. Барскова смотрела на аспекты творчества. Полина не отметила отличия хотя бы в чём-то. Если поэт был детским до блокады, он им оставался впоследствии. Ничего не менялось в манере изложения, и проблематика ставилась исходя из прежних представлений о необходимости излагать определённым образом.

(c) Trounin