К этой повести нельзя относиться однозначно, только как к сатире на советское строительство, строительства не только дома для пролетариев, а строительства целой страны с извечной идеологической надстройкой, пропагандой, промыванием мозгов так, что даже маленькая Настя разговаривает идеологически правильно, благо ее умная мать, «буржуйка» Юлия научила ее, как сохранить жизнь. Не зря композиционно повесть можно разделить на городскую, где строился дом для пролетариев, и деревенскую, где создавался колхоз.
Здесь много смысловых пластов. Первый, который формирует жанр произведения – это острая политическая сатира, желчная, разъедающая до костей. Сразу необходимо отметить громадный дар писателя, его литературную самобытность и мастерское использование слова. Вообще, конечно, удивительно, что он, при его взглядах сумел уцелеть от репрессий и что сама рукопись уцелела. Многие и за меньшие провинности сгинули в жерновах, подавлявших всякую свободу мысли. Язык Платонова немного странный, он сочетает несочетаемое и создает то ощущение сюрреализма «Музыка пионеров отдохнула и заиграла вдали марш движения» , то экзистенциализма «— Ты зачем здесь ходишь и существуешь? — спросил один, у которого от измождения слабо росла борода.— Я здесь не существую, — произнес Вощев, стыдясь, что много людей чувствуют сейчас его одного. — Я только думаю здесь.— А ради чего же ты думаешь, себя мучаешь?— У меня без истины тело слабнет, я трудом кормиться не могу, я задумывался на производстве, и меня сократили…— Что же твоя истина! — сказал тот, кто говорил прежде. — Ты же не работаешь, ты не переживаешь вещества существования, откуда же ты вспомнишь мысль!— А зачем тебе истина? — спросил другой человек, разомкнув спекшиеся от безмолвия уста. — Только в уме у тебя будет хорошо, а снаружи гадко.» Нестандартные словесные конструкции «Профуполномоченный потерял готовность лица» создают ощущение абсурда.
Кстати, помимо черт сюрреализма, абсурдизма и экзистенциализма, здесь есть место и утопии и антиутопии. Землекопы роют фундамент того здания, куда должные поселиться все местные пролетарии «и тот общий дом возвысится над всем усадебным, дворовым городом, а малые единоличные дома опустеют, их непроницаемо покроет растительный мир, и там постепенно остановят дыхание исчахшие люди забытого времени.» «Вот он выдумал единственный общепролетарский дом вместо старого города, где и посейчас живут люди дворовым огороженным способом; через год весь местный пролетариат выйдет из мелкоимущественного города и займет для жизни монументальный новый дом. Через десять или двадцать лет другой инженер построит в середине мира башню, куда войдут на вечное, счастливое поселение трудящиеся всей земли. Прушевский мог бы уже теперь предвидеть, какое произведение статической механики в смысле искусства и целесообразности следует поместить в центре мира, но не мог предчувствовать устройства души поселенцев общего дома среди этой равнины и тем более вообразить жителей будущей башни посреди всемирной земли.»
Но и несюрреалистические, неэкзистенциалистские и неабсурдистские слова и выражения сочны и жирными мазками живописуют портреты и пейзажи: «терпеливая спина истощалась потом, никакого предохраняющего сала у Чиклина под кожей не было» или «В ближнем к котловану овраге сейчас росли понемногу травы и замертво лежал ничтожный песок; неотлучное солнце безрасчетно расточало свое тело на каждую мелочь здешней, низкой жизни, и оно же, посредством теплых ливней, вырыло в старину овраг, но туда еще не помещено никакой пролетарской пользы.»
Ну и конечно, советские лозунги, бюрократические выражения образуют органичное наполнение диалогов.
Власть хорошо понимала как управлять людьми, достаточно приклеить ярлык, который отделит индивидуума от общей массы (неслучайно слово массы широко употреблялось), чтобы человек испугался быть изгнанным или преследуемым. «— Значит, я переугожденец? — все более догадываясь, пугался профуполномоченный. — У нас есть в профбюро один какой-то аллилуйщик, а я, значит, переугожденец?»
Любому тоталитарному обществу не нужны думающие люди, им нужны исполнители. Платонов в этой повести прямо пишет о том, что нечего Советскому человеку думать: «— Тебе, Вощев, государство дало лишний час на твою задумчивость — работал восемь, теперь семь, ты бы и жил молчал! Если все мы сразу задумаемся, то кто действовать будет?— Без думы люди действуют бессмысленно! — произнес Вощев в размышлении.» «Отчего ты, товарищ Чиклин, думаешь, а я с товарищем Прушевским хожу, как мелочь между классов, и не вижу себе улучшенья!..»
Тоталитарное общество не думает о душе, о самом человеке. Платонов пытается заставить думать читателя над марксовыми постулатами, ведь ими забивали головы граждан страны: «Изо всякой ли базы образуется надстройка? Каждое ли производство жизненного материала дает добавочным продуктом душу в человека? А если производство улучшить до точной экономии — то будут ли происходить из него косвенные, нежданные продукты?»
В любом тоталитарном обществе цена человеческой жизни – копейка. «— Зачем вы жалеете подымать производительность? Социализм обойдется и без вас.» - говорит Пашкин, профсоюзный деятель. Люди начинают активнее выбрасывать грунт: «Пусть сейчас жизнь уходит, как теченье дыханья, но зато посредством устройства дома ее можно организовать впрок для будущего неподвижного счастья и для детства.»
Вторая часть посвящена ужасам коллективизации, обобществления имущества. На домах висели бумажки об обобществлении, в них поселились активисты, а выселенных крестьян поместили в Организационном дворе, где все спали на полу вповалку. Сплошная коллективизация была достигнута путем сплава кулаков на плоту по реке до моря. Середняки (безубыточные крестьяне) выкорчевывали сады, забивали скот и объедались мясом впрок, только чтобы не досталось колхозу. «в ожидании колхоза безубыточные мужики содержали лошадей без пищи, чтоб обобществиться лишь одним своим телом, а животных не вести за собою в скорбь.»
Сквозь сатиру высвечивается другой пласт повести – философские размышления. О смысле жизни, о счастье, о жизни и смерти.
Вощев – нетипичный представитель пролетариата, и многие герои повести подозревают в нем интеллигента. Вбиваемое в головы трудящихся понимание счастья в труде осмысливается Платоновым многоуровнево. Птица, умершая в воздухе «от утомления своего труда». «Истомленный Козлов сел на землю и рубил топором обнажившийся известняк; он работал, не помня времени и места, спуская остатки своей теплой силы в камень, который он рассекал, — камень нагревался, а Козлов постепенно холодел. Он мог бы так весь незаметно скончаться».
Вощев напряженно ищет смысл жизни и его раздумья весьма примечательны.
Тема смерти постоянно витает в повести – это и гробы, и смерти героинь, Сафронова и Козлова, и убийство двух крестьян, немедленно причисленных к кулацкому классу, и сам котлован.
Котлован – это метафора, обозначающая братскую могилу, люди роют не дом для счастья пролетариата, а могилу себе, могилу социализму. Другими метафорическими образами являются умершие Юлия и ее дочь Настя, олицетворяющие старорежимный и создаваемый новый мир.
Платонов не уничтожил свою рукопись, потому что твердо верил в то, что котлован, могила социализма, вырыт, и как только он погибнет, его повесть получит жизнь. Так и случилось. В СССР она была опубликована в перестроечные годы.