What do you think?
Rate this book
Правда: Плутовской роман
"Правда" - новая книга Максима Чертанова и Дмитрия Быкова, беспрецедентный плутовской роман о Ленине, единственный за целое столетие! О нем писали долго и много. Он стал официальным идолом. Его восхваляли - и разоблачали, боготворили - и ненавидели, проклинали...
Но ТАК о нем не писал никто и никогда!
Все смешалось в доме Лениных. Жена узнала, что муж был в связи с француженкой-гувернанткой, и объявила, что не может жить с ним в одном доме. Положение это продолжалось уже третий день. Кушанье было не готово, шифровки не отправлялись, статьи в газету не сочинялись, за покер приходилось садиться без партнера...
Вдохните поглубже и приготовьтесь - добрый Ленин против злого Дзержинского, борьба за таинственное Кольцо Власти, Революционный Эрос и многое другое... История мировой революции еще никогда
не была такой забавной! Книги на русском языке #ReadRussia
Но ТАК о нем не писал никто и никогда!
Все смешалось в доме Лениных. Жена узнала, что муж был в связи с француженкой-гувернанткой, и объявила, что не может жить с ним в одном доме. Положение это продолжалось уже третий день. Кушанье было не готово, шифровки не отправлялись, статьи в газету не сочинялись, за покер приходилось садиться без партнера...
Вдохните поглубже и приготовьтесь - добрый Ленин против злого Дзержинского, борьба за таинственное Кольцо Власти, Революционный Эрос и многое другое... История мировой революции еще никогда
не была такой забавной! Книги на русском языке #ReadRussia
504 pages, Paperback
Published January 1, 2020
1 person want to read
Ratings & Reviews
Friends & Following
Create a free account to discover what your friends think of this book!
Community Reviews
Displaying 1 of 1 review
January 16, 2023
Ганапольский и тут и там, м-да. Первая глава прошла за тёплым чаем. С мёдом. Общение Дзержинского с Бланки оказалось менее атмосферным, чем комикс, срисованный с пилотной серии "Секретных материалов". Юмор проскальзывает, но он слишком тяжеловесный - и лучше всего обозревается с расстояния, подобно проплывающему по уленшпигельским улочкам неожиданно массивному и нехудожественно буквальному "Летучего Голландца".
Во главе второй Железный Феликс решает никогда больше не вести дел с евреями. За исключением неполовозрелых женщин, напоминающих о застреленной сестре. У Ленина, как царственного сына кухарки, привычка стрелять по родственникам заведена не была, потому он соревновался с неслучайными встречными в "фунте добросердечия" и просто любил детей, вполне языком их по мере собственного взросления так и не овладев. Не был ли Ганапольский соавтором Чертанова, наравне с Быковым, имя которого располагается ниже на вертикали "Правды"?
И отчего всюду упоминаются "евреи", если сатирический роман как раз подразумевал бы отсутствие упоминания о них, или я не права?
Третья глава укусила Дзержинского за мизинец. Знакомство с "Вкусным" Горьким прошло, к такой-то матери, блогополучно - ни одного произведения пешковского упомянуто не было. Актриса Андреева послужила контражуром Надежды Крупской, хотя первая всего лишь попросила инжира, а вторая только-только взялась за натюрморт. Самоубийство же почему-то не выглядело трагичным. Пока читалась эта глава - под языком появился иппохондрический нарост.
В пятой главе Владими Гильич впегвые закагтавили. Мысленно, конечно, но и этим плутовской гоман уже вплотную подступил к пгавде. Пгавда эта пгозвучала из уст 5-гублёвого психоаналитика, чьей фамилии я назвать не могу по пгичине не конспигации, а пгостого нежелания называть фамилии 5-гублёвого психоаналитика, откгывшего Ленина глаза на что-то, очень напоминающие социалистический гай (именно "гай" а не "Гай"), или во многих смыслах детскую тгавму, то есть тгамву товагища Дзегжинского. Из означенной тгамвы, то есть тгавмы и пгоистекает вопгос невидимости или бесплотности и одновгеменной событийной плотности Льва Тгоцкого. Психоанализ - пготивоядие пготив самопговозглашаемого геволюционегства!.. Хотя что это я..разкартавилась.
Пятая глава ответила на вопрос, которым десятками лет задавались "новые левые" и Жижек с ними: "Что связывает Кокто, Пруста и Ленина, не считая русского балета?" - ответ был беззвучен, как приземление квалифицированного балерона во время окказиональной паузы оркестра. Затем был мёд, шоколад, мёд, снова шоколад - но всё это ничуть не скрасило революционных будней: Железному Феликсу битым быть. И наконец, добрались до печати - в честь чего был исполнен капиталистический фокстрот (we was made to step on fox' throat).
Надежда Костантиновна Крупская в главе шестой не перестаёт жалеть о том, что она родилась не мужчиной, Надеждом Константиновичем Крупским - каковым сожалениям не в силах помешать ни по-луначарски слезливая роза, ни сытый до ненасытности Ильич. Наконец, дуэль (doubLL) - возможно, что именно с неё и берёт начало понятие "пивного алкоголизма"; человек выпивающий, в конце концов, ведёт себя гораздо душеспасительней убивающего. Нередко бывает так, что глава коротенькая, а досказать можно многое, но бывает и наоборот; а когда главы нет, то и говорить как-будто не о чем. Конечно, это только "иллюзия" или аллюзия на иллюзию. Не будьте Дзейжинскими, гйаждане!
Из восьмой главы, не считая приятной горечи подсолнечных семечек на кончике языка с немецкимим корнями, в памяти задержалась лишь шляпа с чертежами - решение, достойное премии Дойля-Верна. "А как же Мата Хари?" - спросят трудящиеся. "Если без сальностей, товарищи, то ни одна харя не стоила бы и полумата в партии между двумя такими образованными людьми, как Ю и я."
Пари на рабство заключались регулярно - как в расчёте на либеральные, так и на социалистические преобразования - потому Феликс Железнов в принципе ничего непредсказуемого не совершил, провернув это в Бутырской тюрьме, где на тот момент директорство было справедливо разделено между Чертановым и Быковым. Восьмую главу не мешало бы прочесть в рабочее время и господину Радзинскому; ведь как иначе он мог бы узнать о том, что двух исторических деятелей континентального масштаба, Фелека и Гриню, объединила вовсе не презрение к роду Романовых, а остающийся загадочным для рецензента "птифур" с розовым кремом? Новогодние российские ракеты, иранские дроны, швейцарский шоколад и зелёный чай неизвестного происхождения, объединив усилия к половине 4 часа ночи, делают своё дело - точат скалу, на которой зиждется способность читателя вчитываться и наслаждаться. Звонок Дзержинского Распутину с нелицеприятными намерениями и кратковременным трансгендерным переходом голосовых связок в плоскость, отличную от революционной "любви к детям" - вряд ли способен изменить что-либо в истории, которая продолжает писаться медовыми вилами на поверхности дёготного пруда.
Глава Х в достаточной для Владимира Владимировича мере проясняет эффективность кока-героиновой профилактики революционных движений, однако почему-то упускает из виду эфедрин и булгаковские семечки. В процессе чтения взор, который с трудом можно было бы счесть заинтересованным, обратился к истории знакомства Арманд и Ленина, тем самым приобретя возможность уличить гражданку Чертанова и гражданина Быкову в нарушении хронологии и всём из того вытекающем (чернильным и других цветов славянской радуги).
Глава ХІ, наконец, принесла отчётливое ощущение того, что Ленин зря не выплёвывал водку у Суханова-Гиммера, поскольку для чего-чего, а ХІ главы её (водки) оставалось всё ещё избыточное количество; отсутствие же Крупской связывало руки Сталину, принуждённому заниматься не революцией, а мытьём свежих фруктов к большевицкому застолью.
Так вот, в главе хоть и обошлось без футуризма, однако промелькнул, наконец-таки, знаменитый русский поэт узкой специализации Скиф Двенадцатович Блок, наблюдавший за убиением незнакомки и расхищением закреплённого тем или иным образом на по-социалистичеси тленной оболочке частной собственности, весьма относительной ценности в глазах более-менее ювелирного Ленина. Ленин не узнал "в венчике из роз" Дзержинского, Дзержинский остался неузнан Блоком, принявшим, по причине близлежащей аптеки, того за Христа, а красноармейцы и в Наши глубокосетевые дни остаются "единороссами" да "славянофилами", если только я не бессовестно вру, и на самом-то деле они тоже - бесценные и обесцененные инагенты. Мирбах, spoiler alert, так и не окончил анализа психики Дзержинского, только зря полаканничал.
К XII главе читатель подходил с чувством неудовлетворённости качеством "правдивых" перипетий; рецензент же здраво оценивал всё возрастающую степень затянутости - в конце концов, ни Лаврову, ни Джонсону не удалось убедить Фанни Каплан в том, что она никогда не была дочерью Ленина и балерины.
"Так у Свердлова тиф али простуда случилася?" - спрашивал Феликс, с показным простодушием закидывая толстовскую бородищу на правое плечо. Зеркало не спешило с ответом, потому Феликс ловко обернул бороду круг черепушки так, чтоб та превратилась в учёную гриву, и проблеял: "Звездам не верил, так и сошёл в матушку. Потенциал в нём был астрономический, уважаемый."
Наконец, Ленин и Ласточка; последняя - конь, или скорее даже лошадь, махновская. К Деникину без Ласточки - Быков с Чертанов-ой не доглядели, не уберегли! А ведь была бы лошадь, хотя может и конь - не было (бы) Союза Слоновьих Советов и Крокодильих Слёз. Речь, конечно, о слонах, которые в замкнутом помещении предпочитают обретаться, не об афроиндийских экземплярах. Впрочем, даже книжные черви, и те, говорят - в Африке корни имеют (языков с немецкими это тоже касается). И всё же - редкий вождь пролетариата не закусит исторической губы до крови пролетарской при виде истекающего кровью гермафродита, прикрывшего грудью человечка, проявившего притворное добросердечие!
Разговор Владимира с призраком Льва (или призраком, желавшего принять форму льва, но по неопытности обратившегося Троцким) в ХІІІ главе может подтолкнуть неосторожного читателя к слабо контролируемому поглощению сушёных бабушкой яблок, в ожидании главы ХІV.
Читайте "Правду", когда больше нечем заняться, но не тогда, когда будто бы нечего читать.
Во главе второй Железный Феликс решает никогда больше не вести дел с евреями. За исключением неполовозрелых женщин, напоминающих о застреленной сестре. У Ленина, как царственного сына кухарки, привычка стрелять по родственникам заведена не была, потому он соревновался с неслучайными встречными в "фунте добросердечия" и просто любил детей, вполне языком их по мере собственного взросления так и не овладев. Не был ли Ганапольский соавтором Чертанова, наравне с Быковым, имя которого располагается ниже на вертикали "Правды"?
И отчего всюду упоминаются "евреи", если сатирический роман как раз подразумевал бы отсутствие упоминания о них, или я не права?
Третья глава укусила Дзержинского за мизинец. Знакомство с "Вкусным" Горьким прошло, к такой-то матери, блогополучно - ни одного произведения пешковского упомянуто не было. Актриса Андреева послужила контражуром Надежды Крупской, хотя первая всего лишь попросила инжира, а вторая только-только взялась за натюрморт. Самоубийство же почему-то не выглядело трагичным. Пока читалась эта глава - под языком появился иппохондрический нарост.
В пятой главе Владими Гильич впегвые закагтавили. Мысленно, конечно, но и этим плутовской гоман уже вплотную подступил к пгавде. Пгавда эта пгозвучала из уст 5-гублёвого психоаналитика, чьей фамилии я назвать не могу по пгичине не конспигации, а пгостого нежелания называть фамилии 5-гублёвого психоаналитика, откгывшего Ленина глаза на что-то, очень напоминающие социалистический гай (именно "гай" а не "Гай"), или во многих смыслах детскую тгавму, то есть тгамву товагища Дзегжинского. Из означенной тгамвы, то есть тгавмы и пгоистекает вопгос невидимости или бесплотности и одновгеменной событийной плотности Льва Тгоцкого. Психоанализ - пготивоядие пготив самопговозглашаемого геволюционегства!.. Хотя что это я..разкартавилась.
Пятая глава ответила на вопрос, которым десятками лет задавались "новые левые" и Жижек с ними: "Что связывает Кокто, Пруста и Ленина, не считая русского балета?" - ответ был беззвучен, как приземление квалифицированного балерона во время окказиональной паузы оркестра. Затем был мёд, шоколад, мёд, снова шоколад - но всё это ничуть не скрасило революционных будней: Железному Феликсу битым быть. И наконец, добрались до печати - в честь чего был исполнен капиталистический фокстрот (we was made to step on fox' throat).
Надежда Костантиновна Крупская в главе шестой не перестаёт жалеть о том, что она родилась не мужчиной, Надеждом Константиновичем Крупским - каковым сожалениям не в силах помешать ни по-луначарски слезливая роза, ни сытый до ненасытности Ильич. Наконец, дуэль (doubLL) - возможно, что именно с неё и берёт начало понятие "пивного алкоголизма"; человек выпивающий, в конце концов, ведёт себя гораздо душеспасительней убивающего. Нередко бывает так, что глава коротенькая, а досказать можно многое, но бывает и наоборот; а когда главы нет, то и говорить как-будто не о чем. Конечно, это только "иллюзия" или аллюзия на иллюзию. Не будьте Дзейжинскими, гйаждане!
Из восьмой главы, не считая приятной горечи подсолнечных семечек на кончике языка с немецкимим корнями, в памяти задержалась лишь шляпа с чертежами - решение, достойное премии Дойля-Верна. "А как же Мата Хари?" - спросят трудящиеся. "Если без сальностей, товарищи, то ни одна харя не стоила бы и полумата в партии между двумя такими образованными людьми, как Ю и я."
Пари на рабство заключались регулярно - как в расчёте на либеральные, так и на социалистические преобразования - потому Феликс Железнов в принципе ничего непредсказуемого не совершил, провернув это в Бутырской тюрьме, где на тот момент директорство было справедливо разделено между Чертановым и Быковым. Восьмую главу не мешало бы прочесть в рабочее время и господину Радзинскому; ведь как иначе он мог бы узнать о том, что двух исторических деятелей континентального масштаба, Фелека и Гриню, объединила вовсе не презрение к роду Романовых, а остающийся загадочным для рецензента "птифур" с розовым кремом? Новогодние российские ракеты, иранские дроны, швейцарский шоколад и зелёный чай неизвестного происхождения, объединив усилия к половине 4 часа ночи, делают своё дело - точат скалу, на которой зиждется способность читателя вчитываться и наслаждаться. Звонок Дзержинского Распутину с нелицеприятными намерениями и кратковременным трансгендерным переходом голосовых связок в плоскость, отличную от революционной "любви к детям" - вряд ли способен изменить что-либо в истории, которая продолжает писаться медовыми вилами на поверхности дёготного пруда.
Глава Х в достаточной для Владимира Владимировича мере проясняет эффективность кока-героиновой профилактики революционных движений, однако почему-то упускает из виду эфедрин и булгаковские семечки. В процессе чтения взор, который с трудом можно было бы счесть заинтересованным, обратился к истории знакомства Арманд и Ленина, тем самым приобретя возможность уличить гражданку Чертанова и гражданина Быкову в нарушении хронологии и всём из того вытекающем (чернильным и других цветов славянской радуги).
Глава ХІ, наконец, принесла отчётливое ощущение того, что Ленин зря не выплёвывал водку у Суханова-Гиммера, поскольку для чего-чего, а ХІ главы её (водки) оставалось всё ещё избыточное количество; отсутствие же Крупской связывало руки Сталину, принуждённому заниматься не революцией, а мытьём свежих фруктов к большевицкому застолью.
Так вот, в главе хоть и обошлось без футуризма, однако промелькнул, наконец-таки, знаменитый русский поэт узкой специализации Скиф Двенадцатович Блок, наблюдавший за убиением незнакомки и расхищением закреплённого тем или иным образом на по-социалистичеси тленной оболочке частной собственности, весьма относительной ценности в глазах более-менее ювелирного Ленина. Ленин не узнал "в венчике из роз" Дзержинского, Дзержинский остался неузнан Блоком, принявшим, по причине близлежащей аптеки, того за Христа, а красноармейцы и в Наши глубокосетевые дни остаются "единороссами" да "славянофилами", если только я не бессовестно вру, и на самом-то деле они тоже - бесценные и обесцененные инагенты. Мирбах, spoiler alert, так и не окончил анализа психики Дзержинского, только зря полаканничал.
К XII главе читатель подходил с чувством неудовлетворённости качеством "правдивых" перипетий; рецензент же здраво оценивал всё возрастающую степень затянутости - в конце концов, ни Лаврову, ни Джонсону не удалось убедить Фанни Каплан в том, что она никогда не была дочерью Ленина и балерины.
"Так у Свердлова тиф али простуда случилася?" - спрашивал Феликс, с показным простодушием закидывая толстовскую бородищу на правое плечо. Зеркало не спешило с ответом, потому Феликс ловко обернул бороду круг черепушки так, чтоб та превратилась в учёную гриву, и проблеял: "Звездам не верил, так и сошёл в матушку. Потенциал в нём был астрономический, уважаемый."
Наконец, Ленин и Ласточка; последняя - конь, или скорее даже лошадь, махновская. К Деникину без Ласточки - Быков с Чертанов-ой не доглядели, не уберегли! А ведь была бы лошадь, хотя может и конь - не было (бы) Союза Слоновьих Советов и Крокодильих Слёз. Речь, конечно, о слонах, которые в замкнутом помещении предпочитают обретаться, не об афроиндийских экземплярах. Впрочем, даже книжные черви, и те, говорят - в Африке корни имеют (языков с немецкими это тоже касается). И всё же - редкий вождь пролетариата не закусит исторической губы до крови пролетарской при виде истекающего кровью гермафродита, прикрывшего грудью человечка, проявившего притворное добросердечие!
Разговор Владимира с призраком Льва (или призраком, желавшего принять форму льва, но по неопытности обратившегося Троцким) в ХІІІ главе может подтолкнуть неосторожного читателя к слабо контролируемому поглощению сушёных бабушкой яблок, в ожидании главы ХІV.
Читайте "Правду", когда больше нечем заняться, но не тогда, когда будто бы нечего читать.
Displaying 1 of 1 review