I have never seen my grandfather, he went missing at the very beginning of the war, long before I was born. Mom saw him as a baby and even remembered how he waved to her from the departing column of soldiers. She turned a year old on the day the war started, and apparently she shouldn't, but I believe she remembers. As I myself clearly remember those half minutes of a spring day, which dad taught me to jump through puddles, although I could not have been more than two years old at that time, he died when I was not even three.
Maybe because the story of the narrator, who grew up without a father, and only knew about her grandfather that he went missing in the war - maybe that's why it turned out to be so close to me. And my grandmother avoided talking about her husband in exactly the same way. It doesn't matter now that I'm Russian and Nina is German, which means our grandfathers could hypothetically shoot at each other. Eight decades of the past years have deprived the confrontation of its sharpness — well, they would have died now anyway.
Не Посторонний
Мир принадлежит невидимкам, невидимки идут своим путем. Весь секрет в том, что надо не только не быть частью мира, но ещё и не занимать никакой позиции по отношению к нему.
Я никогда не видела своего деда, он пропал без вести в самом начале войны, задолго до моего рождения. Мама младенцем успела увидеть его и даже помнила, как он помахал ей из уходящей колонны солдат. Ей в день начала войны исполнился год и по всему не должна бы, но я верю - помнит. Как сама я отчетливо помню те полминуты весеннего дня, которым папа учил меня прыгать через лужи, хотя мне тогда больше двух лет не могло быть, он умер, когда и трех не исполнилось.
Может быть потому, история рассказчицы, которая росла без отца, а о деде знала лишь то, что он пропал без вести на войне - может потому оказалась мне так близка. И моя бабушка в точности так же избегала говорить о муже. Сейчас уже неважно, что я русская, а Нина немка, и значит, наши деды гипотетически могли бы стрелять в друг друга. Восемь десятков прошедших лет лишили противостояние его остроты — что уж, они бы теперь и так умерли.
Лет в семнадцать я придумала себе, что дед не погиб от бомбы в теплушке товарняка на безымянном полустанке по пути на фронт, а воевал, попал в плен, был угнан на работы в Германию. А потом, не зная, чего ждать от возвращения: лагеря или вовсе расстрела - перебрался в Австралию, женился там, начал разводить скот, стал мясным и молочным королем...
В семнадцать, понятно, не допускала мысли, что даже если бы все сложилось так: с Австралией, женитьбой и фермой - дед вполне мог остаться середняком. Как, в сущности, остался им герой "Piccola Сицилии", Мориц. В той жизни. где он не погиб, но, в силу обстоятельств, не смог вернуться. Сначала опасаясь обвинения в дезертирстве и расстрела, потом, не имея средств, еще потом - скованный моральными обязательствами в отношении людей, помогавших ему и пострадавших из-за него. И наконец, полюбив женщину и ребенка в той далекой стране.
С историей Даниэля Шпека мою семейную историю роднит еще и то, что я, как Нина, не раз думала: А если бы мама выросла с отцом? Не в том статусе "Повешенного" из колоды карт таро, когда не знаешь, то ли твой папка геройски погиб за Родину, то ли вообще трус и дезертир. Когда живешь со всем тем, с чем дети павших смертью храбрых: нет опоры и поддержки, некому заступиться, матери не видишь, потому что она за троих должна работать, сама с малолетства подрабатываешь.
Но и много хуже: в нищете, потому что пенсии и надбавки по утере кормильца вы не получаете, и нет никаких льгот, и о поступлении в институт ты не думаешь, куда уж. И ты идешь не учиться, а работать, неважно. что умненькая и красавица. И потому ты обслуга, не хозяйка жизни, если вы понимаете, о чем я. Тут ведь не сравнительная материальная скудость главное, но именно это неявное и не проговариваемое вслух изначальное поражение в правах.
Самоощущение пыли на ветру. Невозможность даже вообразить себя веткой на сильном стволе, питаемой мощными корнями. То, с чем росла еврейская девочка из Туниса Ясмина, удочеренная еврейской семьей, замечательными людьми, которые относились к ней, как к дочери. И все-таки их доброта не избавила ее от сиротской неприкаянности. Избавила влюбленность в сына этих людей, своего великолепного приемного брата.
Лучше бы не избавляла. Хотя, тогда не было бы этой прекрасной книги, в которой часто говорят о "Постороннем", и действие, как у Камю в Алжире, происходит большей частью в тоже североафриканском Тунисе, также бывшем французской колонией. Маленькая Сицилия - это столичный район, где арабы и евреи жили бок о бок с итальянцами, в мире и дружбе, пока не началась война. И нет, ни один из здешних героев не посторонний. Что-что, а скорбное бесчувствие Мерсо не про них.
В части Ясмины даже чересчур кипящие страсти, уровень не нашего рационального времени, а греческой трагедии, какой-нибудь "Медеи" или "Орестеи". Нет, не верю в такую любовь. Но про страсти интересно, черт возьми! И я счастлива, что этот роман, который перевела Татьяна Набатникова (долгие годы люблю ее как писателя и как переводчика), что роман номинирован на Ясную поляну 2022.