What do you think?
Rate this book
Самшитовый лес
Михаил Анчаров. Самшитовый лес (роман), стр. 5-338
Михаил Анчаров. Как птица Гаруда (роман), стр.339-667
Юрий Ревич, Виктор Юровский. Примечания, стр. 668
Михаил Анчаров. Как птица Гаруда (роман), стр.339-667
Юрий Ревич, Виктор Юровский. Примечания, стр. 668
672 pages, Hardcover
Published March 1, 2020
2 people want to read
Ratings & Reviews
Friends & Following
Create a free account to discover what your friends think of this book!
Community Reviews
Displaying 1 of 1 review
February 25, 2022
Здесь я только КПГ перечитал, потому что не помню ничего: впервые читал, когда роман только выходил в 1986м в "Студенческом меридиане". Мало того, что читал, - выдирал и сшивал, чтоб книга дома была. Скажу правду, тогда я мало что понял: версия была все равно журнальная, да и не очень я понимал, что это часть бОльшей анчаровской саги о тех же его любимых людях, несколько которых - он сам.
Как это ни странно, с предпочитаемым автором читаемого роднит много что, я про это уже упоминал, даже помимо летучего синтаксиса, диктуемого живой речью, а не мертвой быковатой "нормой". При всей разнице онтогенезов и координатных сеток, оба они пытаются передать попытки постижения непостижимого мира позитивистски-научным мышлением - и оба приходят к принципиальной невозможности этого. С чуть разными, но в сути схожими выводами. Только Пинчон это делал методами "истерического реализма", а Анчаров - "лирической фантазии".
И еще в КПГ фигурирует эфир, такой важный элемент вселенной "романа в работе". Здесь, помимо его самого, к тому же есть т.н. "материя с другими свойствами", "материя вакуума", "новая космогония, теперь увязанная с эволюцией, а прежняя - только с термодинамикой" (а ключевое понятие в ней - гравитация, сиречь тяготение). Ну и время как "третья материя", конечно, из взаимодействующих двух, живой и неживой. Что это все, как не поиск лазейки (как это делал и Пинчон, вбок от которого Анчаров заходит) из дуалистической картины мира, в которую, даже при следовании коммунистическому идеализму, мир оказывался все же невпихуем. Против правды не попрешь, а оба они - писатели честные. Существовавшую вульгарную дихотомию "физиков" и "лириков" описывают, но явно не разделяют оба.
Про похожие особенности повествовательной оптики и монтажные приемы повторяться не стану, а жанрово и то, и другое (плюс, конечно, "Винляндия") - семейные хроники с переменным фокусом, параллельные веку. Ну а в КПГ еще и возникает тема претеритов/недоходяг, только тут они называются "нищими духом". В народных умельцах мыслить Анчарова и "картонных персонажах" Пинчона, на самом деле, больше общего, чем хотелось бы видеть поборникам несмешиваемости советской литературы с мировой.
Ну и экономические соображения Анчарова наивно-идеалистичны (как совместить рынок с плановой экономикой, например: а ввести артель), но они тоже откликаются рассуждениями Пинчона о незримой руке рынка (которая ему тоже не сильно нравилась, но артель у Анчарова - примерно такой же непостижимый инструмент).
А рассуждения его об этике и нравственности актуальности своей не утратили, конечно, и в связи с т.н. нынешней "новой этикой" неокомсомольцев и неохунвэйбинов стали, пожалуй, еще острее и полемичнее. И вообще пока что это самый пронзительный и надрывный его роман во всем эпосе. Впереди последние два тома.
Как это ни странно, с предпочитаемым автором читаемого роднит много что, я про это уже упоминал, даже помимо летучего синтаксиса, диктуемого живой речью, а не мертвой быковатой "нормой". При всей разнице онтогенезов и координатных сеток, оба они пытаются передать попытки постижения непостижимого мира позитивистски-научным мышлением - и оба приходят к принципиальной невозможности этого. С чуть разными, но в сути схожими выводами. Только Пинчон это делал методами "истерического реализма", а Анчаров - "лирической фантазии".
И еще в КПГ фигурирует эфир, такой важный элемент вселенной "романа в работе". Здесь, помимо его самого, к тому же есть т.н. "материя с другими свойствами", "материя вакуума", "новая космогония, теперь увязанная с эволюцией, а прежняя - только с термодинамикой" (а ключевое понятие в ней - гравитация, сиречь тяготение). Ну и время как "третья материя", конечно, из взаимодействующих двух, живой и неживой. Что это все, как не поиск лазейки (как это делал и Пинчон, вбок от которого Анчаров заходит) из дуалистической картины мира, в которую, даже при следовании коммунистическому идеализму, мир оказывался все же невпихуем. Против правды не попрешь, а оба они - писатели честные. Существовавшую вульгарную дихотомию "физиков" и "лириков" описывают, но явно не разделяют оба.
Про похожие особенности повествовательной оптики и монтажные приемы повторяться не стану, а жанрово и то, и другое (плюс, конечно, "Винляндия") - семейные хроники с переменным фокусом, параллельные веку. Ну а в КПГ еще и возникает тема претеритов/недоходяг, только тут они называются "нищими духом". В народных умельцах мыслить Анчарова и "картонных персонажах" Пинчона, на самом деле, больше общего, чем хотелось бы видеть поборникам несмешиваемости советской литературы с мировой.
Ну и экономические соображения Анчарова наивно-идеалистичны (как совместить рынок с плановой экономикой, например: а ввести артель), но они тоже откликаются рассуждениями Пинчона о незримой руке рынка (которая ему тоже не сильно нравилась, но артель у Анчарова - примерно такой же непостижимый инструмент).
А рассуждения его об этике и нравственности актуальности своей не утратили, конечно, и в связи с т.н. нынешней "новой этикой" неокомсомольцев и неохунвэйбинов стали, пожалуй, еще острее и полемичнее. И вообще пока что это самый пронзительный и надрывный его роман во всем эпосе. Впереди последние два тома.
Displaying 1 of 1 review