What do you think?
Rate this book
Ротозеи
Троцкий писал, что «сорокалетний Л.-Ф. Селин вошел в литературу, как входят к себе домой». К. Сперанский тоже не спешил и тоже располагается в ней вполне уверенно. Хотя до первого романа уже и были выпущены две тонкие книги (повесть и рассказы), но сам автор кокетливо называет их брошюрами. Это кокетство может быть уместно, если сравнивать с данной книгой, где найден особый метод познания, при котором неважно все эмпирическое, а вернее – оно становится равнозначным. Как сырье подойдет любая ситуация: вот несколько сценок из детства, юности и зрелости, – они ничем не примечательны и оторваны от истории, пока не посмотришь на свою жизнь через грезы и прочитанные книги. Настоящий сновидец не обманывается «осознанностью», не пытается взять штурвал в руки, чтобы управлять фабулой. Он доверяется наваждению и случайным корешкам книг, написанных неудачниками, фланерами и аферистами. Так доверяют любимому складному ножику или комплекту отмычек.
225 pages, Paperback
First published October 1, 2022
1 person is currently reading
26 people want to read
Ratings & Reviews
Friends & Following
Create a free account to discover what your friends think of this book!
Community Reviews
Displaying 1 of 1 review
March 27, 2023
Константин Сперанский впервые со времён альбома “макулатуры” “сеанс” не ленился при написании текста. В “Ротозеях” действительно почти каждое слово взвешенно на весах стиля.
Пока Сперанский писал эту помесь фиктивного дневника и философского романа (куда как более актуальный жанр, нежели нечто под названием авто-фикшн), он публично озвучивал два названия “Нет, это мои священные монстры” и “В шальных грёзах” (как-то так, кажется). И надо сказать, оба этих отвергнутых названия описывали книгу идеально. С одной стороны, это очевидно не на что не претендующий рассказ о любимых писателях и их книгах. С другой, главным героем всё равно остаётся Сперанский, который пишет скорее дневник, чем исследование.
С последним, у меня связана главная критика книги. Это действительно дневник, приправленный размышлениями о писателях. Но насколько же лучше смотрятся главы из безвременья 2021 года по сравнению с эмоциональными ошарашенными главами про 2022 год.
Сравните.
“У меня за окном — ртутная, серая московская зима”. Это время и место Сперанский считает лучшим для чтения стихов Георгия Иванова. И я внутренне отмечаю: какой класс, автор берёт вневременную форму, помещает Иванова в метафизическую Россию себя, а не в новостную ленту. Всё равно сейчас никому не докажешь, что Сперанский прекрасно знал всего Иванова наизусть до нынешних эсхатологических мод.
А потом: “Цеплялся, как отчаявшиеся афганцы за шасси и крылья взмывающих американских самолетов, искал билеты, чтобы немедленно, желательно ближайшей же ночью, сбежать”. Это Сперанский описывает начало своей кратковременной релокации. Как вообще тест на пошлость прошла данная строчка? И дальше Сперанский срывается в рефлексию стихов Иванова как среднестатистический фейсбучный интеллектуал.
Впрочем, между этими строчками Сперанский умудрился поместить другую: “Предчувствие катастрофы связано с напряжением исторической возможности, в дело вступают великие силы и великие характеры”. Быть может, это пока что лучшее описание воздуха постдесятых между ковидом и февралём.
Да, в этой книге есть обаяние, которое свойственно любому искреннему свидетельству истории. Чего только стоит этот фрагмент: "Каждый вечер мы с женой пили пиво и занимали себя разговорами о будущем — из той точки можно было предполагать что угодно, вот мы и воображали, как поселимся в каком-нибудь доме далеко в Удмуртских лесах или тайге Пермского края, уедем в Таиланд или получим гектар в арктическом регионе. Просыпались среди ночи и листали ленту: «Мединский заявил, что на переговорах удалось сблизить позиции!» Помню, как я отчаянно хватался за эту новость, а вечером читал воспоминания о ГУЛАГе Герлинга-Грудзинского”
Но как ни странно, настоящий Сперанский, живущий как лирический герой и как его творец, только в состоянии вненаходимости, предстаёт перед нами в кемеровских главах: “Кемерово как бы живет в домодерновую эпоху, без связи с историей”. Его мучительные отношения с собственной семьёй и прошлым вдруг оборачиваются обороной от внешнего и сиюминутного. Оказывается, захламлённая материнская квартира — что-то вроде Нарнии посреди нескончаемых лент “Посмотрите на фотографии убитых детей прямо сейчас”.
Недавно я осознал, что к тексту всегда нужно подходить с пониманием: сколько бы у тебя не было читателей, всегда найдётся тот, кто страдает больше тебя, кто находится в более безвыходной ситуации. Поэтому любой написанный текст, претендующий на то, чтобы его прочитали, должен иметь внутри толику если не надежды, то хотя бы утешения. “Ротозеи” этот тест проходят. Сперанский воспевает книги и размышления о них как надёжную защиту от всех мировых неурядиц. Это текст, которым можно обернуться как тёплым одеялом в невыносимо тоскливый день. И оказаться в самой уютной темноте из возможных.
Пока Сперанский писал эту помесь фиктивного дневника и философского романа (куда как более актуальный жанр, нежели нечто под названием авто-фикшн), он публично озвучивал два названия “Нет, это мои священные монстры” и “В шальных грёзах” (как-то так, кажется). И надо сказать, оба этих отвергнутых названия описывали книгу идеально. С одной стороны, это очевидно не на что не претендующий рассказ о любимых писателях и их книгах. С другой, главным героем всё равно остаётся Сперанский, который пишет скорее дневник, чем исследование.
С последним, у меня связана главная критика книги. Это действительно дневник, приправленный размышлениями о писателях. Но насколько же лучше смотрятся главы из безвременья 2021 года по сравнению с эмоциональными ошарашенными главами про 2022 год.
Сравните.
“У меня за окном — ртутная, серая московская зима”. Это время и место Сперанский считает лучшим для чтения стихов Георгия Иванова. И я внутренне отмечаю: какой класс, автор берёт вневременную форму, помещает Иванова в метафизическую Россию себя, а не в новостную ленту. Всё равно сейчас никому не докажешь, что Сперанский прекрасно знал всего Иванова наизусть до нынешних эсхатологических мод.
А потом: “Цеплялся, как отчаявшиеся афганцы за шасси и крылья взмывающих американских самолетов, искал билеты, чтобы немедленно, желательно ближайшей же ночью, сбежать”. Это Сперанский описывает начало своей кратковременной релокации. Как вообще тест на пошлость прошла данная строчка? И дальше Сперанский срывается в рефлексию стихов Иванова как среднестатистический фейсбучный интеллектуал.
Впрочем, между этими строчками Сперанский умудрился поместить другую: “Предчувствие катастрофы связано с напряжением исторической возможности, в дело вступают великие силы и великие характеры”. Быть может, это пока что лучшее описание воздуха постдесятых между ковидом и февралём.
Да, в этой книге есть обаяние, которое свойственно любому искреннему свидетельству истории. Чего только стоит этот фрагмент: "Каждый вечер мы с женой пили пиво и занимали себя разговорами о будущем — из той точки можно было предполагать что угодно, вот мы и воображали, как поселимся в каком-нибудь доме далеко в Удмуртских лесах или тайге Пермского края, уедем в Таиланд или получим гектар в арктическом регионе. Просыпались среди ночи и листали ленту: «Мединский заявил, что на переговорах удалось сблизить позиции!» Помню, как я отчаянно хватался за эту новость, а вечером читал воспоминания о ГУЛАГе Герлинга-Грудзинского”
Но как ни странно, настоящий Сперанский, живущий как лирический герой и как его творец, только в состоянии вненаходимости, предстаёт перед нами в кемеровских главах: “Кемерово как бы живет в домодерновую эпоху, без связи с историей”. Его мучительные отношения с собственной семьёй и прошлым вдруг оборачиваются обороной от внешнего и сиюминутного. Оказывается, захламлённая материнская квартира — что-то вроде Нарнии посреди нескончаемых лент “Посмотрите на фотографии убитых детей прямо сейчас”.
Недавно я осознал, что к тексту всегда нужно подходить с пониманием: сколько бы у тебя не было читателей, всегда найдётся тот, кто страдает больше тебя, кто находится в более безвыходной ситуации. Поэтому любой написанный текст, претендующий на то, чтобы его прочитали, должен иметь внутри толику если не надежды, то хотя бы утешения. “Ротозеи” этот тест проходят. Сперанский воспевает книги и размышления о них как надёжную защиту от всех мировых неурядиц. Это текст, которым можно обернуться как тёплым одеялом в невыносимо тоскливый день. И оказаться в самой уютной темноте из возможных.
Displaying 1 of 1 review