What do you think?
Rate this book
Введение в общую психологию
Paperback
First published January 1, 2000
15 people are currently reading
75 people want to read
About the author
Y.B. Gippenreyter
23 books21 followersYuliya Borisovna Gippenreyter, Russian: Юлия Борисовна Гиппенрейтер is a modern Russian psychologist. Her researches are dedicated to experimental psychology (sight, perception, attention, motion), family therapy, neuro-linguistic programming etc.
Ratings & Reviews
Friends & Following
Create a free account to discover what your friends think of this book!
Community Reviews
Displaying 1 - 6 of 6 reviews
October 18, 2015
Читал в сентябре-октябре 2015 года (23 сен– 17 окт). На удивление долго, хотя в принципе были дни, когда читал по 2 главы в день, по пути в институт и обратно (всего их 16). Должен был знать всё это ещё на первом курсе университета, собственно нам подробно и с упорством, достойным лучшего применения, разжёвывали материалы, упомянутые в данной книге, но лекционно-энцефалический барьер большинства студентов, и особенно мой, надёжно задерживал знания. Тем не менее, закончив психфак и поступив в аспирантуру по нейрофизиологии, я проникся интересом к тому, от чего всегда отмахивался. Поэтому в книге Гиппенрейтер для меня оказались особенно интересны разделы про теории Выготского, Леонтьева, Бернштейна. Они проиллюстрированы доступными примерами и описаниями экспериментов, что придаёт убедительность понятийной системе отечественной психологии деятельности и культурно-исторической теории. Более того, эта система в чисто гносеологическом смысле оказывается достаточно ценной, это не гуманитарное приложение к марксизму, а рационально обоснованный способ мыслить о явлениях деятельности, мотивации, сознания и т.д. – то есть психологический язык, необходимый для осмысления научных фактов в поле психологии.
Книга издана довольно плохо, в ней куча опечаток и ошибок, причём иногда нетривиальных и меняющих смысл текста; местами нарратив очень плотный (особенно раздражают моменты с перечислением некоторых критериев или факторов: после 3 страниц «второго пункта второй серии» внезапная отсылка к аналогичному пункту в первой, очевиден расчёт на ведение студентом конспекта на слух, но это никак не обозначено), а в главе про психофизическую проблему по многу раз повторяется почти одно и то же. Тем не менее, эти огрехи имеют свои плюсы, поскольку принуждают задуматься.
Привлекательный момент в первой же лекции – через аналогию с индивидуальным развитием и возникновением самосознания доказывается будущая великая роль психологического знания как основы планомерного изменения и усовершенствования человека. Как энкрат, я не могу не поддержать это мнение. Следующая важная для меня идея – о научном методе общей психологии (порождение специализированных дисциплин) и о «чисто научной психологии», о пороке отрешения от действительности и ухода в специализированные области исследования, в который впали, как я теперь вижу, некоторые научные сотрудники и готов был впасть я. Проблема (не рассмотренная в книге) тут ещё и в том, что декларируемый отказ от использования «ненаучных» жизненных или чисто психологических понятий не соблюдается, эта Тень прячется за спиной учёного (неизбежно осмысляющего свою жизнь и жизнь людей вообще в терминах своей дисциплины), вырождает его понятийный аппарат до набора нелепых сверх-обывательских «самоочевидных» штампов, и вот мы имеем Савельева с его плебейским нигилистическим бредом, поплёвывающих через губу психиатров, для которых поведение устроено не сложнее, чем в теории Уотсона (от силы Скиннера), да Либетов с отсутствующей произвольностью. Любой мало-мальски грамотный человек может потыкать в их конструкции философской палочкой и услышать гулкий звук пустого сосуда да беспомощный лепет. Но не суть.
Вторая глава очень кратко рассматривает раннюю историю психологических представлений: греки, Декарт, Вундт... Хорошо показана история идеи о психике и сознании, что подготавливает 3-ю главу: психология сознания и интроспекционизм. Её ценность для меня состояла в том, что я осознал теоретические допущения, которыми пользовались Титчинер и компания. Сознание понималось как процесс, сам по себе элементарный и вполне отделимый от элементов восприятия, и недооценивалась каузальная роль активного внимания в психических процессах. Строго говоря, интроспекция сегодня может пониматься не как метод исследования, но именно как активный метод воздействия на состояние сознания, поскольку свойства психики в нём серьёзно отличаются от других условий. Это же наводит на новые идеи в науке о сновидениях, но об этом в другой раз. В четвёртой главе описывается подход бихевиористов, приводятся существенные доводы против него и признаётся их роль в создании нового метода психологии. Главу дополняют удачные примеры из литературы и отвлечённые соображения о подаче идей во время научной революции.
Лекции 5-6 раскрывают вопрос бессознательного и неосознаваемого содержания в психике. Вводится удачная, на мой взгляд, классификация неосознавваемых процессов: неосознаваемые механизмы сознательных действий, неосознаваемые их побудители и «надсознательные» процессы. Соответственно, первое – простые механические автоматизмы (как игра на фортепиано после приобретения известного навыка), явления неосознаваемой установки, изучавшиеся Узнадзе (установка – своеобразная готовность, модифицирующая последующее восприятие; это связано с понятием прайминга) и сопровождения сознательных действий (коммуникация, микроэкспрессии, следы интериоризации процессов, зрачковые реакции и т.д.). Второй раздел – о побудителях – иллюстрируется теорией Фрейда, которая подвергается обоснованной критике; любопытны также соображения о том, что с годами уверенность Фрейда в своей правоте приводила к снижению количества фактического материала и научной ценности его работ; вообще, зарисовки Гиппенрейтер о характере тех или иных учёных помогают по-новому увидеть их идеи. Схеме Фрейда с Ид, Эго и Суперэго противопоставляется более сложная и остроумная схема, где неосознаваемые процессы присутствуют на всех «уровнях»: и ниже области сознания, как «чернорабочие психики», и на одном с ней уровне, как многие Ид-компоненты или «комплексы», недоступные в своей обычной форме непосредственному сознательному вниманию; и над сознанием, как меняющиеся медленно и слишком объёмные для сиюминутного восприятия объекты, руководящие историей нашей психической жизни. Таким образом сознание – только центр психики, как в «пространственном», так и во «временном» отношении, некий участок конвейера.
Лекции 7-13 составляют раздел 2, о материалистическом, а прямо говоря советском представлении о психике. Фигура Леонтьева всегда вызывала у меня смутное отторжение, которое я обосновывал идейками насчёт политизированности, догматизма и криптоидеализма советской школы, поэтому восторженные воспоминания Гиппенрейтер, открывающие 7 главу, не вполне меня переубедили; но заставили серьёзнее отнестись к его взглядам. Хотя наибольшее впечатление произвёл эксперимент со слабой стимуляцией руки и электрическим ударом, который был призван показать каузальную роль сознательного психического отражения и активности в восприятии. После этого я вдумался в теорию деятельности. В ней предлагается иерархическая структура поведения человека: уровень особенных деятельностей, уровень действий, уровень операций и психофизиологических функций. Действие – это активный (т.е. не реактивный) целостный сознательно-поведенческий и предметный (т.е. необязательно имеющий непосредственно биологическую цель) процесс, направленный на достижение цели. Что такое цель? Это осознанный образ желаемого результата. (В таком случае «бесцельная активность» выступает артефактом). Совокупность действий, цели которых направлены на удовлетворение определённого мотива, называется особенной деятельностью. Мотив, в свою очередь, является опредмеченным («узнанным») способом удовлетворения потребности (состояния нужды в чём-либо; подчёркивается преобразующая роль мотива по отношению к потребности; интересно, что основным примером выступает познавательная потребность, а не что-то любимое научно-популярными обезьяноведами – палеонтологами и анатомами).Мотив порождает цели, которые побуждают к действиям и осознаны, но сам осознаётся не всегда; в случаях, когда мотив не осознан, он субъективно проявляется в эмоциях и личностных смыслах. Операции – это способы выполнения действий, не имеющие самостоятельного смысла и зависящие от внешних условий куски алгоритма (хотя, конечно, можно выделять иерархически соподчинённые действия разного порядка). Цель, соотнесённая с условиями – это задача. Выполнение задачи характеризуется и в терминах действий, и в терминах операций. Психологическое отличие действий от операций в том, что последние не осознаются. Иногда это их постоянное свойство, но также операциями становятся те элементы действия, которые были достаточно освоены и автоматизированы. Если происходит какой-то необъяснимый сбой на более высоком уровне, такие операции, обеспечивающие крупное действие, снова осознаются; имеет смысл спуск фокуса сознания по иерархии деятельности до обнаружения ошибки. Всё это относится к интернет-полемике о ПРОСТО: то, что для компетентного человека выглядит единичным поведенческим актом, обеспечиваемым субпроцессами-операциями где-то в фоне, для новичка является массивом неосвоенных сложных действий и эвристик переключения между ними, и он не способен удерживать это в сознании. Однако вопрос о том, что осознаётся или уже является операцией в «приграничной зоне», где (замечу) идёт рост компетенции, на момент издания книги выглядит сложным. С психофизиологическими функциями всё ясно. Интереснее пути развития мотивов (которые, кстати, обладают иерархией и вступают в конфликты). Помимо упомянутого распознания, есть механизм «сдвига мотива на цель», когда цель приобретает самостоятельную привлекательность (например, деятельность «учёба в школе», которой двигал мотив социальной полноценности и избегания плохих оценок, порождает цель «изучить учебник химии» и соответствующие действия, но в процессе изучение химии как таковое становится интересным, и после накопления таких положительных ощущений может побудить к отдельной деятельности). Существует внутренняя деятельность, возникшая из внешней путём интериоризации.
Теория построения движений и двигательных навыков Бернштейна привлекательна в первую очередь тем, что а) крайне доходчиво иллюстрирует недостаточность «реакционистских» объяснений, б) показывает значимость понятия активности, его необходимость и в) через примеры освоения движений и уровней их построения объясняет идею о скользящей границе осознавания/автоматизма. Даётся здравая физиологическая перспектива в анализе деятельности: в частности памятен эксперимент с командами на поднятие руки, которые давались раненым бойцам РККА. «Поднять как можно выше» – на уровне B, мышечно-суставных синергий – выполняется с малой амплитудой. «Поднять до указанной отметки» – уровень C, внешние пространственные координаты – даёт на 10-15 сантиметров лучший результат. «Снять шляпу» – наиболее доступный осознанию уровень D, предметное действие – добавляет ещё столько же к максимальной амплитуде движения. Это напоминает нам о значении конкретных планов. Что до рефлекторного кольца и принципа сенсорной коррекции, то эти идеи близки к теории функциональных систем и кибернетике, и все используемые Бернштейном метафоры – задающий прибор, прибор сличения и т.д. – показались мне несколько тяжеловесными, хотя и понятными.
Далее лекции возвращаются к материализму как таковому: зоопсихологии и развитии психики в онтогенезе. В теории Леонтьева раскрывается, конечно, и вопрос об определении психики: это способность реагировать на биологически нейтральные воздействия. Различаются присущая даже простой жизни раздражимость и чувствительность – «отражение» вышеупомянутых абиотических воздействий. Отражение имеет два аспекта – объективный и субъективный, собственно реакцию и ощущение. Блестящий эксперимент с засветкой руки показывает одновременно необходимость субъективного опыта для формирования поведения и роль активного поиска в восприятии. То есть субъективное ощущение опосредует поведение. Освещены стадии развития психики по Леонтьеву (также по Фабри): элементарная сенсорная, перцептивная, интеллекта. Описание поведения простейших и несоответствия биологического и психического развития особенно интересно ввиду недавних статей про варновидов с «глазом». По мере развития психики усложняется начинка «сэндвича» между началом реакции на стимул и адаптивным результатом – развиваются промежуточные операции, т.е. способы поведения, опирающиеся на контекст, на условия решения задачи (что и требует уже перцепцию – восприятие картины ситуации, состоящей из разных предметов). После этого анализа становится легко понять идеи инстинктивного поведения, облигатного и факультативного научения, поисковой (наиболее пластичной) и завершающей фазы поведения и т.д. После краткого рассмотрения коммуникации в животном мире автор обращается к сознанию (по определению Леонтьева, это отражение объективных, т.е. субъектно-независимых или доступных общественно-языковому консенсусу, устойчивых свойств действительности) и культурно-исторической теории Выготского. Этот раздел книги связывает воедино предшествующие темы, показывая роль языка и труда в развитии сознания и аналогию орудийной (упорядочивающей внешний мир посредством орудий) и языково-сознательной (упорядочивающей внутреннее содержание индивида посредством знаков-символов) деятельности. Эти психические инструменты приобретаются в процессе интериоризации – переноса внешних символов-знаков и внешней речи-приказов во внутренние в ходе онтогенеза. Речь является механизмом саморегуляции (примером чему признаки стадий Пиаже, в частности эгоцентрическая речь) и даже произвольного внимания, причём поначалу эта произвольность принадлежит взрослому: поэтому мы характерно общаемся с младенцами (или котейками, создающими гештальт младенчества), приговаривая нечто вроде «а вот какие ручки, а вот какая машинка». Есть много педагогических следствий. (Ещё этот тезис о саморегуляции наводит меня на мысли о пользе аффирмаций, молитв или мантр). Есть критика перегибов в теории Выготского, ссылки на развитие теории (Гальперин об умственных действиях). Наконец, указывается на видовой культурный опыт как отличие человека, но это уже достаточно очевидно.
Психофизическая проблема – вопрос лично для меня давно понятный, но для людей, не знакомых с психологией, 13-я глава может быть самой полезной в деле преодоления фантомов современного поп-научного знания с его наивным редукционизмом. К сожалению, в ней присутствует сумятица с параллелизмами, монизмами и проч., и, хотя выдвигаемое Гиппенрейтер решение весьма хорошо, нет упоминаний об адекватных других и близких решениях (теория Сёрля, монизм Чёрчлендов). Очень сильно, даже слишком экспрессивно, обосновывается место психологии в системе наук и собственное значение не-физиологического знания. Из посторонних вещей: идея о «синдроме Пигмалиона» и онтологизации моделей – пример когнитивной ошибки физиологов, да и не только их.
Последние главы относятся к III разделу, «Индивид и личность». В них, особенно в самом конце, в 16 главе, меня подкупила любовь Гиппенрейтер к «Исповеди» Толстого. Это перекликается с первой главой, где речь шла о «житейской» роли «научного» психолога, о том, что в специфичных научных фактах необходимо видеть ключи к всеобщему и человеческому, и наоборот – в материале обыденной жизни обнаруживать отражение научных закономерностей. Толстой удивительно искренне показал процесс собственной рефлексии, свою внутреннюю деятельность.Это стало иллюстрацией тезисов о социализации, усвоении ценностей и т.д. Из других важных вопросов раздела – критерии сформированной личности, способности, их формирование, генетика и средовые факторы, сензитивные периоды, одарённость и мотивация, темперамент как «норма реакции» и психофизиологическая основа характера, типологии характеров и личностных черт (и критика необоснованного применения такого подхода), психопатии и акцентуации (Личко, Ганнушкин), формирование личности в условиях характера (Рубинштейн), этапы, механизмы и социальные процессы формирования личности, возникновение «Я». Всё это плохо сжимается и хорошо мне известно, поэтому в данном конспекте отсутствует.
В целом я сожалею, что прочёл эту книгу так поздно. Но, скорее всего, я не обладал достаточным самосознанием, чтобы хоть что-то в ней понять на первых курсах универсистета (это забавно писать в контексте последних глав и примера Толстого). Рекомендую прочесть всем, кто хочет овладеть понятийным аппаратом отечественной психологии, да и общей психологии как таковой; но следует помнить, это не более чем введение. Теперь нужно сравнить со «Введением...» Аткинсона и Хильгарда. Также интересен «взгляд с другой стороны» в книге Лорен Грэхэм – «Естествознание, философия и науки о человеческом поведении в Советском Союзе». Приношу извинения читателям за нарциссизм и сумбур. Это первый полноценный отчёт о прочитанном.
Книга издана довольно плохо, в ней куча опечаток и ошибок, причём иногда нетривиальных и меняющих смысл текста; местами нарратив очень плотный (особенно раздражают моменты с перечислением некоторых критериев или факторов: после 3 страниц «второго пункта второй серии» внезапная отсылка к аналогичному пункту в первой, очевиден расчёт на ведение студентом конспекта на слух, но это никак не обозначено), а в главе про психофизическую проблему по многу раз повторяется почти одно и то же. Тем не менее, эти огрехи имеют свои плюсы, поскольку принуждают задуматься.
Привлекательный момент в первой же лекции – через аналогию с индивидуальным развитием и возникновением самосознания доказывается будущая великая роль психологического знания как основы планомерного изменения и усовершенствования человека. Как энкрат, я не могу не поддержать это мнение. Следующая важная для меня идея – о научном методе общей психологии (порождение специализированных дисциплин) и о «чисто научной психологии», о пороке отрешения от действительности и ухода в специализированные области исследования, в который впали, как я теперь вижу, некоторые научные сотрудники и готов был впасть я. Проблема (не рассмотренная в книге) тут ещё и в том, что декларируемый отказ от использования «ненаучных» жизненных или чисто психологических понятий не соблюдается, эта Тень прячется за спиной учёного (неизбежно осмысляющего свою жизнь и жизнь людей вообще в терминах своей дисциплины), вырождает его понятийный аппарат до набора нелепых сверх-обывательских «самоочевидных» штампов, и вот мы имеем Савельева с его плебейским нигилистическим бредом, поплёвывающих через губу психиатров, для которых поведение устроено не сложнее, чем в теории Уотсона (от силы Скиннера), да Либетов с отсутствующей произвольностью. Любой мало-мальски грамотный человек может потыкать в их конструкции философской палочкой и услышать гулкий звук пустого сосуда да беспомощный лепет. Но не суть.
Вторая глава очень кратко рассматривает раннюю историю психологических представлений: греки, Декарт, Вундт... Хорошо показана история идеи о психике и сознании, что подготавливает 3-ю главу: психология сознания и интроспекционизм. Её ценность для меня состояла в том, что я осознал теоретические допущения, которыми пользовались Титчинер и компания. Сознание понималось как процесс, сам по себе элементарный и вполне отделимый от элементов восприятия, и недооценивалась каузальная роль активного внимания в психических процессах. Строго говоря, интроспекция сегодня может пониматься не как метод исследования, но именно как активный метод воздействия на состояние сознания, поскольку свойства психики в нём серьёзно отличаются от других условий. Это же наводит на новые идеи в науке о сновидениях, но об этом в другой раз. В четвёртой главе описывается подход бихевиористов, приводятся существенные доводы против него и признаётся их роль в создании нового метода психологии. Главу дополняют удачные примеры из литературы и отвлечённые соображения о подаче идей во время научной революции.
Лекции 5-6 раскрывают вопрос бессознательного и неосознаваемого содержания в психике. Вводится удачная, на мой взгляд, классификация неосознавваемых процессов: неосознаваемые механизмы сознательных действий, неосознаваемые их побудители и «надсознательные» процессы. Соответственно, первое – простые механические автоматизмы (как игра на фортепиано после приобретения известного навыка), явления неосознаваемой установки, изучавшиеся Узнадзе (установка – своеобразная готовность, модифицирующая последующее восприятие; это связано с понятием прайминга) и сопровождения сознательных действий (коммуникация, микроэкспрессии, следы интериоризации процессов, зрачковые реакции и т.д.). Второй раздел – о побудителях – иллюстрируется теорией Фрейда, которая подвергается обоснованной критике; любопытны также соображения о том, что с годами уверенность Фрейда в своей правоте приводила к снижению количества фактического материала и научной ценности его работ; вообще, зарисовки Гиппенрейтер о характере тех или иных учёных помогают по-новому увидеть их идеи. Схеме Фрейда с Ид, Эго и Суперэго противопоставляется более сложная и остроумная схема, где неосознаваемые процессы присутствуют на всех «уровнях»: и ниже области сознания, как «чернорабочие психики», и на одном с ней уровне, как многие Ид-компоненты или «комплексы», недоступные в своей обычной форме непосредственному сознательному вниманию; и над сознанием, как меняющиеся медленно и слишком объёмные для сиюминутного восприятия объекты, руководящие историей нашей психической жизни. Таким образом сознание – только центр психики, как в «пространственном», так и во «временном» отношении, некий участок конвейера.
Лекции 7-13 составляют раздел 2, о материалистическом, а прямо говоря советском представлении о психике. Фигура Леонтьева всегда вызывала у меня смутное отторжение, которое я обосновывал идейками насчёт политизированности, догматизма и криптоидеализма советской школы, поэтому восторженные воспоминания Гиппенрейтер, открывающие 7 главу, не вполне меня переубедили; но заставили серьёзнее отнестись к его взглядам. Хотя наибольшее впечатление произвёл эксперимент со слабой стимуляцией руки и электрическим ударом, который был призван показать каузальную роль сознательного психического отражения и активности в восприятии. После этого я вдумался в теорию деятельности. В ней предлагается иерархическая структура поведения человека: уровень особенных деятельностей, уровень действий, уровень операций и психофизиологических функций. Действие – это активный (т.е. не реактивный) целостный сознательно-поведенческий и предметный (т.е. необязательно имеющий непосредственно биологическую цель) процесс, направленный на достижение цели. Что такое цель? Это осознанный образ желаемого результата. (В таком случае «бесцельная активность» выступает артефактом). Совокупность действий, цели которых направлены на удовлетворение определённого мотива, называется особенной деятельностью. Мотив, в свою очередь, является опредмеченным («узнанным») способом удовлетворения потребности (состояния нужды в чём-либо; подчёркивается преобразующая роль мотива по отношению к потребности; интересно, что основным примером выступает познавательная потребность, а не что-то любимое научно-популярными обезьяноведами – палеонтологами и анатомами).Мотив порождает цели, которые побуждают к действиям и осознаны, но сам осознаётся не всегда; в случаях, когда мотив не осознан, он субъективно проявляется в эмоциях и личностных смыслах. Операции – это способы выполнения действий, не имеющие самостоятельного смысла и зависящие от внешних условий куски алгоритма (хотя, конечно, можно выделять иерархически соподчинённые действия разного порядка). Цель, соотнесённая с условиями – это задача. Выполнение задачи характеризуется и в терминах действий, и в терминах операций. Психологическое отличие действий от операций в том, что последние не осознаются. Иногда это их постоянное свойство, но также операциями становятся те элементы действия, которые были достаточно освоены и автоматизированы. Если происходит какой-то необъяснимый сбой на более высоком уровне, такие операции, обеспечивающие крупное действие, снова осознаются; имеет смысл спуск фокуса сознания по иерархии деятельности до обнаружения ошибки. Всё это относится к интернет-полемике о ПРОСТО: то, что для компетентного человека выглядит единичным поведенческим актом, обеспечиваемым субпроцессами-операциями где-то в фоне, для новичка является массивом неосвоенных сложных действий и эвристик переключения между ними, и он не способен удерживать это в сознании. Однако вопрос о том, что осознаётся или уже является операцией в «приграничной зоне», где (замечу) идёт рост компетенции, на момент издания книги выглядит сложным. С психофизиологическими функциями всё ясно. Интереснее пути развития мотивов (которые, кстати, обладают иерархией и вступают в конфликты). Помимо упомянутого распознания, есть механизм «сдвига мотива на цель», когда цель приобретает самостоятельную привлекательность (например, деятельность «учёба в школе», которой двигал мотив социальной полноценности и избегания плохих оценок, порождает цель «изучить учебник химии» и соответствующие действия, но в процессе изучение химии как таковое становится интересным, и после накопления таких положительных ощущений может побудить к отдельной деятельности). Существует внутренняя деятельность, возникшая из внешней путём интериоризации.
Теория построения движений и двигательных навыков Бернштейна привлекательна в первую очередь тем, что а) крайне доходчиво иллюстрирует недостаточность «реакционистских» объяснений, б) показывает значимость понятия активности, его необходимость и в) через примеры освоения движений и уровней их построения объясняет идею о скользящей границе осознавания/автоматизма. Даётся здравая физиологическая перспектива в анализе деятельности: в частности памятен эксперимент с командами на поднятие руки, которые давались раненым бойцам РККА. «Поднять как можно выше» – на уровне B, мышечно-суставных синергий – выполняется с малой амплитудой. «Поднять до указанной отметки» – уровень C, внешние пространственные координаты – даёт на 10-15 сантиметров лучший результат. «Снять шляпу» – наиболее доступный осознанию уровень D, предметное действие – добавляет ещё столько же к максимальной амплитуде движения. Это напоминает нам о значении конкретных планов. Что до рефлекторного кольца и принципа сенсорной коррекции, то эти идеи близки к теории функциональных систем и кибернетике, и все используемые Бернштейном метафоры – задающий прибор, прибор сличения и т.д. – показались мне несколько тяжеловесными, хотя и понятными.
Далее лекции возвращаются к материализму как таковому: зоопсихологии и развитии психики в онтогенезе. В теории Леонтьева раскрывается, конечно, и вопрос об определении психики: это способность реагировать на биологически нейтральные воздействия. Различаются присущая даже простой жизни раздражимость и чувствительность – «отражение» вышеупомянутых абиотических воздействий. Отражение имеет два аспекта – объективный и субъективный, собственно реакцию и ощущение. Блестящий эксперимент с засветкой руки показывает одновременно необходимость субъективного опыта для формирования поведения и роль активного поиска в восприятии. То есть субъективное ощущение опосредует поведение. Освещены стадии развития психики по Леонтьеву (также по Фабри): элементарная сенсорная, перцептивная, интеллекта. Описание поведения простейших и несоответствия биологического и психического развития особенно интересно ввиду недавних статей про варновидов с «глазом». По мере развития психики усложняется начинка «сэндвича» между началом реакции на стимул и адаптивным результатом – развиваются промежуточные операции, т.е. способы поведения, опирающиеся на контекст, на условия решения задачи (что и требует уже перцепцию – восприятие картины ситуации, состоящей из разных предметов). После этого анализа становится легко понять идеи инстинктивного поведения, облигатного и факультативного научения, поисковой (наиболее пластичной) и завершающей фазы поведения и т.д. После краткого рассмотрения коммуникации в животном мире автор обращается к сознанию (по определению Леонтьева, это отражение объективных, т.е. субъектно-независимых или доступных общественно-языковому консенсусу, устойчивых свойств действительности) и культурно-исторической теории Выготского. Этот раздел книги связывает воедино предшествующие темы, показывая роль языка и труда в развитии сознания и аналогию орудийной (упорядочивающей внешний мир посредством орудий) и языково-сознательной (упорядочивающей внутреннее содержание индивида посредством знаков-символов) деятельности. Эти психические инструменты приобретаются в процессе интериоризации – переноса внешних символов-знаков и внешней речи-приказов во внутренние в ходе онтогенеза. Речь является механизмом саморегуляции (примером чему признаки стадий Пиаже, в частности эгоцентрическая речь) и даже произвольного внимания, причём поначалу эта произвольность принадлежит взрослому: поэтому мы характерно общаемся с младенцами (или котейками, создающими гештальт младенчества), приговаривая нечто вроде «а вот какие ручки, а вот какая машинка». Есть много педагогических следствий. (Ещё этот тезис о саморегуляции наводит меня на мысли о пользе аффирмаций, молитв или мантр). Есть критика перегибов в теории Выготского, ссылки на развитие теории (Гальперин об умственных действиях). Наконец, указывается на видовой культурный опыт как отличие человека, но это уже достаточно очевидно.
Психофизическая проблема – вопрос лично для меня давно понятный, но для людей, не знакомых с психологией, 13-я глава может быть самой полезной в деле преодоления фантомов современного поп-научного знания с его наивным редукционизмом. К сожалению, в ней присутствует сумятица с параллелизмами, монизмами и проч., и, хотя выдвигаемое Гиппенрейтер решение весьма хорошо, нет упоминаний об адекватных других и близких решениях (теория Сёрля, монизм Чёрчлендов). Очень сильно, даже слишком экспрессивно, обосновывается место психологии в системе наук и собственное значение не-физиологического знания. Из посторонних вещей: идея о «синдроме Пигмалиона» и онтологизации моделей – пример когнитивной ошибки физиологов, да и не только их.
Последние главы относятся к III разделу, «Индивид и личность». В них, особенно в самом конце, в 16 главе, меня подкупила любовь Гиппенрейтер к «Исповеди» Толстого. Это перекликается с первой главой, где речь шла о «житейской» роли «научного» психолога, о том, что в специфичных научных фактах необходимо видеть ключи к всеобщему и человеческому, и наоборот – в материале обыденной жизни обнаруживать отражение научных закономерностей. Толстой удивительно искренне показал процесс собственной рефлексии, свою внутреннюю деятельность.Это стало иллюстрацией тезисов о социализации, усвоении ценностей и т.д. Из других важных вопросов раздела – критерии сформированной личности, способности, их формирование, генетика и средовые факторы, сензитивные периоды, одарённость и мотивация, темперамент как «норма реакции» и психофизиологическая основа характера, типологии характеров и личностных черт (и критика необоснованного применения такого подхода), психопатии и акцентуации (Личко, Ганнушкин), формирование личности в условиях характера (Рубинштейн), этапы, механизмы и социальные процессы формирования личности, возникновение «Я». Всё это плохо сжимается и хорошо мне известно, поэтому в данном конспекте отсутствует.
В целом я сожалею, что прочёл эту книгу так поздно. Но, скорее всего, я не обладал достаточным самосознанием, чтобы хоть что-то в ней понять на первых курсах универсистета (это забавно писать в контексте последних глав и примера Толстого). Рекомендую прочесть всем, кто хочет овладеть понятийным аппаратом отечественной психологии, да и общей психологии как таковой; но следует помнить, это не более чем введение. Теперь нужно сравнить со «Введением...» Аткинсона и Хильгарда. Также интересен «взгляд с другой стороны» в книге Лорен Грэхэм – «Естествознание, философия и науки о человеческом поведении в Советском Союзе». Приношу извинения читателям за нарциссизм и сумбур. Это первый полноценный отчёт о прочитанном.
April 12, 2018
Замечательная книга. я не теряю надежды получить образование, а пока слушаю базовые курсы и читаю. история развития психологии как науки, поведение, психотипы. все очень понятно и доступно, а глвное со списком литературы.
November 16, 2021
Очень качественный и в то же время глубокий экскурс в общую психологию.
January 9, 2026
Введение проведено 😋
October 2, 2016
Переработанный сборник лекций по общей психологии, читаемый автором на Психфаке в МГУ. Я читала книгу в параллели с онлайн курсом в Оксфорде по введению в психологию, а с другой стороны, уже после посещения лекции автора по детскому воспитанию. В этой перспективе могу сказать, что, во-первых, книга замечательная по своей глубине и красоте подачи сложных концепций основ психологии. Во-вторых, теперь, читая популярные книги Гиппенрайтер, я понимаю, из какой глубины она на самом деле берет практические рекомендации. А в третьих, в книге много специфики российской школы психологии, материал охватывает эволюцию идей Павлова и раннего бихевиоризма, полемизирует с Марксом, много опирается на Выготского. То есть, с одной стороны, там не будет обширного обсуждения европейского психоанализа, а с другой, не будет и современных знаний о памяти, эмоциях, сознании и других высших функций, полученных современными статистическими, генетическими и томорафическими способами. Но! будет замечательное введение в концепцию психологии как науки, об'яснение, как развивалась и разрешилась полемика 'среда или гены?' (nature vs nature), чем и почему человек концептуально отличается от обезьяны, ну и лично мне дало, наконец, научное понимание фразы 'труд сделал человека из обезьяны'. Читайте!
Displaying 1 - 6 of 6 reviews