What do you think?
Rate this book
Xavras Wyżryn
"Zanim noc" to przejmujący, utrzymany w realiach II wojny światowej opis przejścia do innego, niedostępnego dla ludzkich zmysłów świata. Bohater - cynik i hitlerowski kolaborant - dopiero w obcym wymiarze przekonuje się, czym są naprawdę dobro i zło.
Powieść "Xavras Wyżryn" należy do popularnego gatunku "historii alternatywnych". W 1920 roku Polska przegrała wojnę z bolszewikami. Kilkadziesiąt lat później partyzanci z Armi Wyzwolenia Polski pod wodzą samozwańczego pułkownika Xavrasa Wyżryna usiłują wyzwolić kraj spod sowieckiej dominacji. Oddział uzbrojony w bombę atomową rusza w kierunku Moskwy.
Powieść "Xavras Wyżryn" należy do popularnego gatunku "historii alternatywnych". W 1920 roku Polska przegrała wojnę z bolszewikami. Kilkadziesiąt lat później partyzanci z Armi Wyzwolenia Polski pod wodzą samozwańczego pułkownika Xavrasa Wyżryna usiłują wyzwolić kraj spod sowieckiej dominacji. Oddział uzbrojony w bombę atomową rusza w kierunku Moskwy.
322 pages, Paperback
First published January 1, 1997
About the author
Jacek Dukaj
90 books773 followersJacek Dukaj is one of Poland’s most interesting contemporary prose writers, whose books are always eagerly anticipated events. Dukaj studied philosophy at the Jagiellonian University. He successfully debuted at the age of 16 with a short story Złota Galera (Golden Galley). He is known for the complexity of his books, and it is often said that a single short story of Dukaj contains more ideas than many other writers put into their books in their lifetime. Popular themes in his works include the technological singularity, nanotechnology and virtual reality, and because of this his books often can be classified as hard science fiction.
Ratings & Reviews
Friends & Following
Create a free account to discover what your friends think of this book!
Community Reviews
Displaying 1 - 6 of 6 reviews
April 6, 2020
И аз воздам?
В ряду интересных фантастов новой польской волны: Гжендович, Збешховский, Комуда, Майка - Яцек Дукай занимает место некоронованного короля. О нем говорят, как о преемнике традиций Станислава Лема, его чрезвычайно сложная, богатая на референции интеллектуальная проза, будучи твердой фантастикой, одновременно несет на себе черты изысканно декадентского постмодерна. Иными словами - сильно не для всех, но очень круто.
Апокалипсис в рассрочку. Аpokalipsa na raty.
Война это зверь. Живой организм, паразит на человечестве. Растет из политики, экономики, религии, страха - и все пожирает. Wojna to zwierzę. To jest żywy organizm, pasożyt na ciele narodów; on rośnie z polityki, ekonomii, religii, strachu, z wszystkiego; wszystko Pożera
В книге, которую читала я, две повести. Титульная "Кшаврас Выжрын" - военная проза, альтернативная история, экономная в части действия и диалогов, но философская составляющая не стеснена в изобразительных средствах, являет собой развернутые и сложные пассажи. "Кшаврас..." написан в конце девяностых и с точки зрения политкорректности в отношении России довольно нелицеприятен. Кто-то может даже назвать его русофобским. Не я, авторская позиция четко прописана и от симпатии к терроризму предельно далека.
Выжрын полевой командир, партизанящий на российской территории, хотя в хаосе альтернативной реальности этой книги черт ногу сломит, какая местность кому принадлежит. Это мир, в котором Первая Мировая плавно перетекла в мировую Революцию (помните: "Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем"?), и перманентно очагово длится следующие шестьдесят лет, вспыхивая с новой силой после смерти Сталина, прожившего в мире повести гораздо дольше.
Персонаж, чьими глазами мы видим происходящее, американский журналист Смит прикомандирован к легендарному краснорукому: в прямом - он мутант (в войне было однажды применено ядерное оружие), и переносном (руки по локоть в крови) смыслах для ведения летописи его подвигов, которые становятся основой для комиксов, мультиков, голливудских блокбастеров. Из Кшавраса лепят супермена, а его зверства представляют не иначе, как героизм.
Интересная и очень непростая книга о манипуляциях массовым сознанием, о соотношении цели и средств, об искажении истины, осуществляемом посредством тебя, без твоего согласия, которому не можешь противостоять. Очевидна параллель с "Мостом Ватерлоо" Лазарчука, где хаос и бессмысленная беспощадность бойни под маской Священной войны тоже показаны глазами кинохроникера. И тот же безнадежный финальный вывод: война пожирает все, а результаты усилий, направленных на сохранение истины будут уничтожены, снивелированы или искажены до полной неузнаваемости, Жесткая брутальная и очень крутая проза.
Пока ночь. Zanim Noc
Потому что только одна мысль, одно впечатление, одна деталь до сих пор оставались все же ясными и отчетливыми: немного испуганное, детское восхищение-сколько тут жизни...! Говорил: Жиды, думал - жизнь.Bo tylko jedna myśl, jedno wrażenie, jeden detal ostał się do dziś jednako jasny i wyraźny: dziecięcy podziw – ile tu życia…!Mówił: Żydzi – myślał: życie.>
Во фразе, вынесенной в эпиграф, я намеренно не заменила национальность на "евреи", не только потому что удвоенное "жи" не звучит с ним должным образом, но, главным образом за тем, что Польша была и остается страной, в которой антисемитские настроения традиционно сильны. Здесь ключ к пониманию этой небольшой, но очень сильной повести. В двойственности социально одобренного отношения к людям определенной нации, как к принадлежащим ко второму сорту. Детское восхищение яркостью, витальностью, полнокровием жизни, поразившим героя, когда отец взял его с собой, отправляясь по делам в гетто, не порождает когнитивного диссонанса, желания понять, почему эти красивые люди заперты в пределах района. Просто так положено. После, во время войны, депортация и убийство евреев, будет восприниматься с тем же равнодушием.
Герой, Ян Генрих Трудный, такой беспринципный комбинатор коллаборационист, сколотивший капитал в годы Второй Мировой. Помните это: кому война, кому мать родна? Поляк с немалой долей германской крови, он ловко ведет дела с немцами, неустанно приумножая своей фирмой импорт-экспорт благосостояние - будет, что оставить наследникам. Трое их у него. Старший сын уже не особо нуждается в родителях, разве что помочь в карьере или посодействовать в решении какого деликатного затруднения. Но есть еще малыши близнецы, сын и дочь, отрада грядущей старости. Хотя о старости им с женой думать еще рано. Он мужчина хоть куда, она цветущая красавица. Отцветающая, когда в постели, прижимаясь к мужу, спрашивает: Любишь ли меня по-прежнему - искренне отвечает: Люблю. Но ответил бы с той же истовостью, вздумай она спросить днем, неизвестно. Впрочем, днем не спрашивает, дел по хозяйству хватает. А родители Трудного любят невестку так, что иногда ему начинает казаться, что это она их дочь. Идиллия.
Состоятельному человеку надлежит жить в достойных его условиях, Трудный покупает (совсем по дешевке, он гешефтман хоть куда) трехэтажный дом. Совершенно "убитый", но деньги, нужные связи и организаторские способности творят чудеса. Вскоре трудно представить более уютное семейное гнездо. Так продолжается пока Конрад, старший, не предпринимает исследовательскую экспедицию на чердак, где в заваленном хламом сундуке обнаруживаются два мумифицированных трупа - девушки и ребенка. Запах вот только, будто их неделю назад убили. Никто, кроме хозяина, не ощущает, но он явственно. А когда патруль увозит останки, начинается для героя новая жизнь, интересная, но невеселая.
Он видит, как бьется, зависнув в пространстве, громадное сердце (килогерцы сердце разрывают). И каждая пульсация вселяет ужас. Комнаты дома то ощутимо сжимаются, грозя раздавить, то разрастаются до пределов неимоверных. Откуда-то прознавший о странностях дома офицер Анненербе фон Фаульниц в сопровождении еврейского профессора, знатока каббалистики, приезжает туда. Садится в кресло в кабинете, да тут же и делается неживым. Вскрытие после покажет, неудивительно, что он был мертвым, удивительно, что прежде жил - львиная доля внутренних органов отсутствует.
Задействовав связи, Трудный выходит на полицейского, в начале войны осуществлявшего депортацию еврейских детей в лагерь, и узнает, что именно в этот дом их поместили на ночную передержку, когда транспорт из-за сбоя графика должен был задержаться до утра. Завести детей завели в сопровождении двух конвойных, а вывести утром не смогли. И попытки штурмовать дом привели лишь к смерти полицаев. В конце концов, в здание пустили Циклон В, после чего двадцать восемь детей вынесли оттуда. Вечером входил сорок один человек. Дело замяли от греха
А потом к герою подходит дочурка и говорит, что теперь им с братом нельзя выходить из дома, не то будет как с фафальницем - "Он" так сказал во сне, который приснился им обоим. Трудный узнает в словах девочки искаженное "фон Фаульниц" и бросается на поиски того, кто поможет снять с дома заклятье. Будет страшно, интересно, горько. Кто читал "Лед", "Иные песни" и "Неидеальное совершенство" поймет, из чего выросла фирменная психоделика Дукая.
В ряду интересных фантастов новой польской волны: Гжендович, Збешховский, Комуда, Майка - Яцек Дукай занимает место некоронованного короля. О нем говорят, как о преемнике традиций Станислава Лема, его чрезвычайно сложная, богатая на референции интеллектуальная проза, будучи твердой фантастикой, одновременно несет на себе черты изысканно декадентского постмодерна. Иными словами - сильно не для всех, но очень круто.
Апокалипсис в рассрочку. Аpokalipsa na raty.
Война это зверь. Живой организм, паразит на человечестве. Растет из политики, экономики, религии, страха - и все пожирает. Wojna to zwierzę. To jest żywy organizm, pasożyt na ciele narodów; on rośnie z polityki, ekonomii, religii, strachu, z wszystkiego; wszystko Pożera
В книге, которую читала я, две повести. Титульная "Кшаврас Выжрын" - военная проза, альтернативная история, экономная в части действия и диалогов, но философская составляющая не стеснена в изобразительных средствах, являет собой развернутые и сложные пассажи. "Кшаврас..." написан в конце девяностых и с точки зрения политкорректности в отношении России довольно нелицеприятен. Кто-то может даже назвать его русофобским. Не я, авторская позиция четко прописана и от симпатии к терроризму предельно далека.
Выжрын полевой командир, партизанящий на российской территории, хотя в хаосе альтернативной реальности этой книги черт ногу сломит, какая местность кому принадлежит. Это мир, в котором Первая Мировая плавно перетекла в мировую Революцию (помните: "Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем"?), и перманентно очагово длится следующие шестьдесят лет, вспыхивая с новой силой после смерти Сталина, прожившего в мире повести гораздо дольше.
Персонаж, чьими глазами мы видим происходящее, американский журналист Смит прикомандирован к легендарному краснорукому: в прямом - он мутант (в войне было однажды применено ядерное оружие), и переносном (руки по локоть в крови) смыслах для ведения летописи его подвигов, которые становятся основой для комиксов, мультиков, голливудских блокбастеров. Из Кшавраса лепят супермена, а его зверства представляют не иначе, как героизм.
Интересная и очень непростая книга о манипуляциях массовым сознанием, о соотношении цели и средств, об искажении истины, осуществляемом посредством тебя, без твоего согласия, которому не можешь противостоять. Очевидна параллель с "Мостом Ватерлоо" Лазарчука, где хаос и бессмысленная беспощадность бойни под маской Священной войны тоже показаны глазами кинохроникера. И тот же безнадежный финальный вывод: война пожирает все, а результаты усилий, направленных на сохранение истины будут уничтожены, снивелированы или искажены до полной неузнаваемости, Жесткая брутальная и очень крутая проза.
Пока ночь. Zanim Noc
Потому что только одна мысль, одно впечатление, одна деталь до сих пор оставались все же ясными и отчетливыми: немного испуганное, детское восхищение-сколько тут жизни...! Говорил: Жиды, думал - жизнь.Bo tylko jedna myśl, jedno wrażenie, jeden detal ostał się do dziś jednako jasny i wyraźny: dziecięcy podziw – ile tu życia…!Mówił: Żydzi – myślał: życie.>
Во фразе, вынесенной в эпиграф, я намеренно не заменила национальность на "евреи", не только потому что удвоенное "жи" не звучит с ним должным образом, но, главным образом за тем, что Польша была и остается страной, в которой антисемитские настроения традиционно сильны. Здесь ключ к пониманию этой небольшой, но очень сильной повести. В двойственности социально одобренного отношения к людям определенной нации, как к принадлежащим ко второму сорту. Детское восхищение яркостью, витальностью, полнокровием жизни, поразившим героя, когда отец взял его с собой, отправляясь по делам в гетто, не порождает когнитивного диссонанса, желания понять, почему эти красивые люди заперты в пределах района. Просто так положено. После, во время войны, депортация и убийство евреев, будет восприниматься с тем же равнодушием.
Герой, Ян Генрих Трудный, такой беспринципный комбинатор коллаборационист, сколотивший капитал в годы Второй Мировой. Помните это: кому война, кому мать родна? Поляк с немалой долей германской крови, он ловко ведет дела с немцами, неустанно приумножая своей фирмой импорт-экспорт благосостояние - будет, что оставить наследникам. Трое их у него. Старший сын уже не особо нуждается в родителях, разве что помочь в карьере или посодействовать в решении какого деликатного затруднения. Но есть еще малыши близнецы, сын и дочь, отрада грядущей старости. Хотя о старости им с женой думать еще рано. Он мужчина хоть куда, она цветущая красавица. Отцветающая, когда в постели, прижимаясь к мужу, спрашивает: Любишь ли меня по-прежнему - искренне отвечает: Люблю. Но ответил бы с той же истовостью, вздумай она спросить днем, неизвестно. Впрочем, днем не спрашивает, дел по хозяйству хватает. А родители Трудного любят невестку так, что иногда ему начинает казаться, что это она их дочь. Идиллия.
Состоятельному человеку надлежит жить в достойных его условиях, Трудный покупает (совсем по дешевке, он гешефтман хоть куда) трехэтажный дом. Совершенно "убитый", но деньги, нужные связи и организаторские способности творят чудеса. Вскоре трудно представить более уютное семейное гнездо. Так продолжается пока Конрад, старший, не предпринимает исследовательскую экспедицию на чердак, где в заваленном хламом сундуке обнаруживаются два мумифицированных трупа - девушки и ребенка. Запах вот только, будто их неделю назад убили. Никто, кроме хозяина, не ощущает, но он явственно. А когда патруль увозит останки, начинается для героя новая жизнь, интересная, но невеселая.
Он видит, как бьется, зависнув в пространстве, громадное сердце (килогерцы сердце разрывают). И каждая пульсация вселяет ужас. Комнаты дома то ощутимо сжимаются, грозя раздавить, то разрастаются до пределов неимоверных. Откуда-то прознавший о странностях дома офицер Анненербе фон Фаульниц в сопровождении еврейского профессора, знатока каббалистики, приезжает туда. Садится в кресло в кабинете, да тут же и делается неживым. Вскрытие после покажет, неудивительно, что он был мертвым, удивительно, что прежде жил - львиная доля внутренних органов отсутствует.
Задействовав связи, Трудный выходит на полицейского, в начале войны осуществлявшего депортацию еврейских детей в лагерь, и узнает, что именно в этот дом их поместили на ночную передержку, когда транспорт из-за сбоя графика должен был задержаться до утра. Завести детей завели в сопровождении двух конвойных, а вывести утром не смогли. И попытки штурмовать дом привели лишь к смерти полицаев. В конце концов, в здание пустили Циклон В, после чего двадцать восемь детей вынесли оттуда. Вечером входил сорок один человек. Дело замяли от греха
А потом к герою подходит дочурка и говорит, что теперь им с братом нельзя выходить из дома, не то будет как с фафальницем - "Он" так сказал во сне, который приснился им обоим. Трудный узнает в словах девочки искаженное "фон Фаульниц" и бросается на поиски того, кто поможет снять с дома заклятье. Будет страшно, интересно, горько. Кто читал "Лед", "Иные песни" и "Неидеальное совершенство" поймет, из чего выросла фирменная психоделика Дукая.
Read
January 22, 2025fajne, jak na Dukaja — udało mu się nie zirytować mnie postaciami i fabułą, która zwykle ciąży ciekawym koncepcjom; nie pojawiła się tu żadna kobieta, więc nie zdarzyła się okazja do mizoginistycznego opisu (pro tip dla panów pisarzy); bardzo lubię motywy dżihadystyczne i z zainteresowaniem śledziłem wątek medialno-religijnej kreacji Xavrasa; liczyłem na więcej momentów info-dumpów — myślę, że opowiadanie by na tym skorzystało, a ekspozycja interesujących niuansów alternatywnej historii zyskałaby na ucięciu kilku rozciągniętych powtórzeń dokładnie tej samej interakcji między Smithem a Wyżrynem („ty potworze!” — „a co, ty byś na moim miejscu nie przeprowadził ludobójstwa??” [cytaty zmyślone na podstawie wspomnianych rozmów dwójki bohaterów])
November 7, 2022
Zdecydowanie polecam, szczególnie teraz, gdy mamy wojnę blisko naszej granicy, w dodatku wojnę asymetryczną. Książka jest niesamowicie wciągającym teatrem dwóch postaci, partyzanta i korespondenta wojennego, który został napisany na początku lat 90tych.
"(..) wrzeszczeli imię boga wojny, który zstąpił do nich w ludzkiej postaci, przekupiony hojną ofiara krwi (...)"
W alternatywnej wersji wydarzeń cała Europa środkowa znajduje się pod okupacją ZSRR i funkcjonują w niej różnej maści bojówki. Nierówna walka między Dawidem a Goliatem, tylko czy tym razem użyta broń przez Dawida jest adekwatna? Czy nieliczenie się z środkami pozwala osiągnąć wielkość? Jak ta wielkość wygląda? Czy tak jak w końcowej scenie - na tle krakowskiego Wawelu?
“Szaleniec nie jest człowiekiem, który stracił rozum. Szaleniec to ktoś, kto utracił wszystko poza rozumem.”
Czytając fragment o mapach mentalnych w naszych głowach, które muszą być zmienione, by zmieniła się rzeczywistość wokół nas, miałem wrażenie, że czytam książkę Jacka Bartosiaka. Tylko tutaj Xavras był inspiracją dla JB.
“Bestsellery dziadka to są zazwyczaj już wywołujące odruch wymiotny lektury obowiązujące wnuka.”
Niesamowite obrazy pozostaną w mojej głowie na zawsze. Do tego nawiązania do Fausta, Nikifora, trylogii Sienkiewicza, Gustawa, Twardowskiego. Najwyższej formy literatura i warto wspomnieć samego science fiction było bardzo mało.
“Najwspanialsze twory człowiecze poczynają się z nienawiści.”
W tym roku oprócz Żaru Sandara Maraia nic innego nie wywołało takich emocji. W książkach zawsze szukam emocji i przemyśleń, które łapią mnie w garść i ściskają. Nie pozwalają zapomnieć. To było na pewno lepsze niż jedzenie ale wciąż nie dorównuje pierwszym uniesieniom młodzieńczej duszy. Jeśli czytać Xavrasa to właśnie teraz.
Trudne słowa:
imprimatur pozwolenie wladz koscielnych na druk
aryman- w zaratusztrianizmie najwyższy demon zła
afektowany- pretensjonalny
dopust Boży - negatywne zdarzenie ktoremu nie mozna zapobiec
"(..) wrzeszczeli imię boga wojny, który zstąpił do nich w ludzkiej postaci, przekupiony hojną ofiara krwi (...)"
W alternatywnej wersji wydarzeń cała Europa środkowa znajduje się pod okupacją ZSRR i funkcjonują w niej różnej maści bojówki. Nierówna walka między Dawidem a Goliatem, tylko czy tym razem użyta broń przez Dawida jest adekwatna? Czy nieliczenie się z środkami pozwala osiągnąć wielkość? Jak ta wielkość wygląda? Czy tak jak w końcowej scenie - na tle krakowskiego Wawelu?
“Szaleniec nie jest człowiekiem, który stracił rozum. Szaleniec to ktoś, kto utracił wszystko poza rozumem.”
Czytając fragment o mapach mentalnych w naszych głowach, które muszą być zmienione, by zmieniła się rzeczywistość wokół nas, miałem wrażenie, że czytam książkę Jacka Bartosiaka. Tylko tutaj Xavras był inspiracją dla JB.
“Bestsellery dziadka to są zazwyczaj już wywołujące odruch wymiotny lektury obowiązujące wnuka.”
Niesamowite obrazy pozostaną w mojej głowie na zawsze. Do tego nawiązania do Fausta, Nikifora, trylogii Sienkiewicza, Gustawa, Twardowskiego. Najwyższej formy literatura i warto wspomnieć samego science fiction było bardzo mało.
“Najwspanialsze twory człowiecze poczynają się z nienawiści.”
W tym roku oprócz Żaru Sandara Maraia nic innego nie wywołało takich emocji. W książkach zawsze szukam emocji i przemyśleń, które łapią mnie w garść i ściskają. Nie pozwalają zapomnieć. To było na pewno lepsze niż jedzenie ale wciąż nie dorównuje pierwszym uniesieniom młodzieńczej duszy. Jeśli czytać Xavrasa to właśnie teraz.
Trudne słowa:
imprimatur pozwolenie wladz koscielnych na druk
aryman- w zaratusztrianizmie najwyższy demon zła
afektowany- pretensjonalny
dopust Boży - negatywne zdarzenie ktoremu nie mozna zapobiec
December 26, 2022
Całkiem niezła opowieść ale niestety typowe dla Dukaja info dumps bardzo rozpraszały moja uwagę i zniechęcały do czytania jej tak płynnie jak mógłbym. Nie wiem jakie przesłanie płynie z tej opowieści ale poszczególne morały i wywody były jak zwykle w przypadku autora bardzo ciekawe - nawet jeśli pomysł na świat przedstawiony jest trochę jak z generatora XD
January 30, 2022
Chciałbym być jak Xavras jak dorosnę ;)
January 29, 2024
Ох, сложно конечно пишет Дукай..
Displaying 1 - 6 of 6 reviews