Ваш М. Г. Из писем М. Л. Гаспарова

by Mikhail Gasparov, Михаил Леонович Гаспаров

В книге представлена подборка писем выдающегося филолога-классика, стиховеда, литературоведа, переводчика, писателя Михаила Леоновича Гаcпарова (1935–2005). Их адресаты — его многолетние собеседницы и соавторы: филолог-классик Нина Владимировна Брагинская, литературовед Ирина Юрьевна Подгаецкая и философ Наталья Сергеевна Автономова. Письма охватывают период в тридцать лет (1972–2002) и фиксируют разные этапы многосторонней научной биографии М.Л. Гаспарова

452 pages, Paperback

First published January 1, 2008

About the author

Mikhail Leonovich Gasparov (Russian: Михаил Леонович Гаспаров) was a Russian philologist and translator, renowned for his studies in classical philology and the history of versification, and a member of the informal Tartu-Moscow Semiotic School.

Reviews

[Ярослава · Rating 4 out of 5]

Свого часу мене абсолютно потрясли "Записи і виписки" Гаспарова. [Читала під час нічного трансатлантичного перельоту на Різдво - летіла додому, перед вильотом в аеропорту якийсь гурт бацав різдвяні й ханукальні пісеньки в асорті на джазовий манір, була переповнена щемкою любов'ю до людей і білим вином з літака (поганим), аж плакала від ніжності до життя і літератури (wine might have had something to do with it).] Хай там як, спогади ідилічні - а оце добралася і до листування Гаспарова. Враження десь такі ж - і я не знаю, як то виходить, бо насправді тяжкі мали б бути враження, тяжка людина, зосереджена на тому, як би самому собі допекти, нездатна говорити ні про що, крім своїх гаданих чи справжніх вад і помилок (попри рефрен "не слід говорити про себе").

Його самоопис виглядає десь так: "Трех главных вещей у меня нет: доброты, вкуса и чувства юмора. Вкус я старался заменить зна­нием, чувство юмора — точностью выражений, а доброту нечем."
Точність формулювань справді блискуча: "Бродский откинулся на диване располневшим неврастеническим демоном", колега "то ли нервный из почтительности, то ли почтитель­ный из нервности", поет "с вытянутым, как восклицательный знак в берете, морщи­нистым бабьим лицом".
Чи от про собор св. Стефана у Відні: "Мне его стало очень жалко. Он вы­сокий, старый, изможденный, и ему очень тесно. ... Почему худой — потому что это поздняя готика, когда все башни похожи на рыбьи кости с торчащими позвонками, а подпружные ребра по бокам су­дорожно поджаты. Почему изможденный — то ли он в веч­ном ремонте, то ли порода у него такая, но серые стены цве­та вековой пыли у него в больших светлых проплешинах, как на облезающей собаке. ... Видно, что за шестьсот лет он от­трудился вконец и хочет только в могилу, а ему говорят: ты памятник архитектурный, тебе рано"

Трохи цитат оптом і вроздріб:
Радить комусь, як дати раду з внучкою-підлітком: "Я напомнил ей сти­шок из Амброза Бирса. Я ответил: «вот этот ошейник с собствен­ным именем натира­ет ей шею, оттого она и истеричничает» ... А в чукотском языке, как я узнал, слова «свобода» вообще нет, а ближайший синоним означает «сорвавшийся с цепи»; этим синонимом и пользовались в советских газетах на чу­котском языке"

Про Пастернака і "Доктора Живаго": "мне-то, действительно, больше всего в нем режет слух то место, где герой думает о друзьях: «Все вы существуете лишь постольку, поскольку вы — мои современники». Помните письмо раннего Пастернака к от­цу какого-то умершего товарища по футуризму, просивше­му помочь издать стихи сына? — «не помогу, потому что они, как и мои, не лучше всех». Моцарт говорил «он же гений, как ты да я», а П. — «он же ничтожество, как ты да я».

Про себе: "Мне, с моей отсталой привычкой исполнять порученное, предлагается надеяться, что либо царь умрет, либо я умру, либо осел умрет. Зная меня, Вы легко угадываете мою дальнейшую логику: так как цари и ослы никогда не умирают, то умирать надо мне. С этим ощущением я здесь и борюсь 24 часа в сутки. Знаю то, что Вы сейчас подумали, и спешу процитировать тот же дневник Чуковского, который цитировал в начале (пусть это будет композиционным закруглением): «Умирать стыд­но. Другие живут, а ты умираешь. Если быть стариком со­вестно, то насколько же стыднее умирать. N знала, что уми­рает, но скрывала это, как тщеславные скрывают бедность или неудачливость». И, чтобы переменить тему, там же: «Доктор Джонсон писал, что Ричардсон смотрит на часы и понимает, как они сделаны, а Филдинг смотрит и пони­мает, который час»"

Про вибір фаху: "И попалась мне цитата из Тэна: «В чистом поле мне при­ ятнее встретить барана, чем льва, но за решеткою приятнее льва, чем барана. Искусство и есть такая решетка». Когда мне случалось объяснять, почему я стал филологом, я гово­рил: «Красота меня пугала, — а под музейным стеклом она казалась не такой страшной». Но у Тэна это сказано лучше."


І програмове про читання (і спілкування) - здається, більш стисло було у "Записках і виписках", але хтозна, коли доберуся виписати звідти цитати, тож копіюю звідти:
"Когда я по телефону сказал, что постструктурализм и деструктивизм — это нарциссическая филология, ты развеселилась; я подумал, что мое представ­ ление о самовлюбленном приборе повторяет выражение Дидро о взбесившемся фортепиано. Они (и ты) все время напоминают, что не всё можно взять разумом, а иное только интуицией. Мне хочется отвечать, что и наоборот, не всё можно взять интуицией: она действует только в пределах собственной культуры. Попробуем перенести их методы с Бодлера и Расина хотя бы на Горация (не говорю: на Ли Бо), и сразу явится или бессилие, или фантазия. Они исходят изпредпосылки: раз я читаю это стихотворение, значит, оно написано для меня. А на самом деле для меня ничего не на­писано, кроме стихов из сегодняшней газеты. Гораций точно объявлял, что пишет для потомков, которые будут, пока стоит Рим, но таких потомков, как мы, он не воображал и в страшных снах. Чтобы понять Горация, нужно выучить его поэтический язык. А поэтический язык, как и английский или китайский, выучивается не интуицией, а по учебникам (к сожалению, для него не написанным). Для меня в этом ми­ре не создано и не приспособлено ничего: мне кажется, что каждый наш шаг убеждает нас в этом. Кто считает иначе,тот, видимо, или слишком уютно живет, или, наоборот,так уж за­мучен неудобством этого мира, что выстраивает в уме вооб­ражаемый и считает его единственным или хотя бы настоя­щим. Так что вместо «нарциссическая филология» можно сказать «солипсическая филология». А я привык думать,что филология — это служба общения. <...> — Что же касается рассуждений о человеческом взаимонепонимании,то уж не сердись, я никак не могу смотреть иначе. Мне они казались такими очевидными, что даже мрачными их не назовешь. Я понимаю, что они дошли до тебя, как раз когда ты влюби­лась в У. и посмотрела на мир и человеческие отношения светлым взглядом, и дай бог, чтобы подольше. Но мне всегда казалось, что послебахтинские рассуждения о диалогично­сти всего на свете — это непростительный оптимизм. Нет диалога, есть два нашинкованных и перетасованных моно­лога. Каждый из собеседников по ходу диалога конструиру­ет удобный ему образ собеседника; с таким же успехом он мог бы разговаривать с камнем и воображать ответы камня на свои вопросы. (С камнями сейчас мало кто разговари­вает — по крайней мере, публично, — но с Бодлером или Ра­сином всякий неленивый публично разговаривает именно как с камнем и получает от него именно те ответы, которые ему хочется услышать.) Максимум достижимого — это учиться языку собеседника; а он такой же чужой и трудный, как горациевский или китайский. Конечно, это меня просве­щает и обогащает — но ровно столько же, сколько обогаща­ет изучение горациевского или китайского языка (можно ли говорить о диалоге с учебником китайского языка?). Я очень стараюсь в разговорах учить язык собеседников (и поэтому разговоры мне так тяжелы) — но и это, по-видимому, не каждый делает, потому что этому моему старанию люди удивляются и даже считают за это меня хорошим человеком. Но навязывать им свой язык я не имею права (именно потому, что знаю, как трудно его учить). А поэтому и о себе ниче­ го никому не могу сказать."