Русская эпиграмма

by Симеон Полоцкий, Михаил Ломоносов, Гавриил Романович Державин

В сборник включены лучшие образцы русской эпиграммы от истока до начала XX века: эпиграммы Симеона Полоцкого, М.В.Ломоносова, Г.Р.Державина, П.А.Вяземского, А.С.Пушкина, М.Горького, В.Маяковского.

368 pages, Paperback

First published January 1, 1990

About the author

Симео́н По́лоцкий (в миру — Самуил Гаврилович (по другим данным — Емельянович) Петровский-Ситнианович (Ситниянович); Полоцкий — топонимическое прозвище; 12 декабря 1629, Полоцк, Полоцкое воеводство, Речь Посполитая — 25 августа 1680, Москва, Царство Русское) — деятель русской культуры, духовный писатель, богослов, поэт, драматург, переводчик[4]. Был наставником детей русского царя Алексея Михайловича от Марии Милославской: Ивана, Софьи и Фёдора. Основатель школы при Заиконоспасском монастыре, учитель Сильвестра Медведева.

Reviews

[Leper · Rating 3 out of 5]

Возможно, я старомоден, но с моей точки зрения эпиграмма - это короткий сатирический стих, высмеивающий конкретного адресата. Юмор заключается в меткости, наглости и изящности оскорбления. С такой позиции немалая часть этого сборника вообще не является эпиграммами - это народные пословицы и поговорки, частушки, басенки, каламбуры, буриме и т. д. Открыв антологию на случайной странице, читаем глубокомысленное двустишие на древнерусском: "Луче молчати, // Негли зле глаголати". В конце книги на всякий случай есть примечание с переводом на современный русский: "Лучше молчать, чем зло говорить". Сука, это эпиграмма, по-вашему? На каком основании оно включено в этот сборник? И почему все переводы и объясняющие контекст примечания помещены в конце книги, а не в сносках, я что, должен после каждого стиха листать книгу в конец, а потом обратно? Может быть, продираться через это всё будет интересно исследователю истории литературы, но для обычного человека чтение этого сборника - сущая мука. Разве что десятая часть стихов хотя бы теоретически способна вызвать улыбку. Реально хороших эпиграмм во всей книге наберётся от силы штук двадцать. При этом, напихав в антологию вышеперечисленный мусор и 150 различных вариаций призыва "Николашку кровавого на кол", составитель "закрывает тему" 1920-ми годами. Несмотря на год публикации (1990) и то, что составитель явно имел доступ к самиздату и был знаком с непечатными в доперестроечное время эпиграммами, он почему-то не решается включать их в сборник. Здесь нет ни обсценных, ни антисоветских, ни эмигрантских, ни позднесоветских образцов жанра. Есть многочисленные эпиграммы на одобренные советской цензурой цели (попы, императоры, Аракчеев, Победоносцев, есть и еврейский глум по поводу революционного террора), но нет самой знаменитой эпиграммы в русской истории - эпиграммы Мандельштама на Сталина. Ощущение такое, будто составитель носил свой сборник на согласование в КГБ, несмотря на то, что шёл где-то четвёртый год эпохи гласности. Таким образом, сборник почти полностью лишён смелых, колких и, наконец, просто смешных эпиграмм, а поиск тех, которые всё-таки в него попали, сравним с поеданием рыбы, в которой чешуи и костей больше, чем мяса, и поэтому большая часть трапезы уходит на отплёвывание.